предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XVI. Лора в гробнице

- Maria qo c'u x-opon-vi ri' v'oyeualal, ri v'ochihilal! ahcarroc cah, ahcarroc uleu! la quitzih varal in camel, in zachel viral chuxmut cah, chuxmut uleu!

"Rabinal-Actii"1

1 (Отвагой и силой я ничего не достиг! Увы, услышьте меня, земля и небо! Неужели я должен умереть, должен умереть здесь, между небом и землей! - "Рабинал-Ачи" (На языке киче.))

Прежде всего Филипп постарался извлечь Гарри из Гробницы. В первый же день он добился разрешения увидеться с другом в присутствии тюремщика и убедился, что наш герой изрядно пал духом.

- Никогда не думал, что попаду в такое место, - пожаловался Гарри. - Это неподходящее место для порядочного человека, тут понятия не имеют о том, как надо обращаться с джентльменом. Ну что это за пища! - И он показал Филиппу тюремный обед, к которому так и не притронулся. - Говорят, я задержан в качестве свидетеля, а я провел ночь среди головорезов и жуликов. Хорош я буду свидетель, если поживу месяц в такой компании.

- Нет, ты мне скажи, что за нелегкая понесла тебя в Нью-Йорк с Лорой? - спросил Филипп. - Чего ради ты с нею поехал?

- Как чего ради? Это она хотела, чтобы я поехал. Я ничего не знал про этого проклятого Селби. Она сказала, что у нее там дела, связанные с законом об университете. Я понятия не имел, зачем она меня тащит в этот чертов отель. Она, наверно, знала, что все южане там останавливаются, и рассчитывала найти там своего Селби. Ох, до чего я жалею, что не послушал тебя! Теперь меня газеты так пропечатают, как будто я сам убил человека. Она сущий дьявол, эта Лора. Видел бы ты, как она была мила со мной. Экий я осел!

- Ну, я не намерен злословить о бедняге, когда она сидит в тюрьме. Но прежде всего надо тебя отсюда вытащить. Во-первых, я привез с собой ее записку к тебе, а кроме того, говорил с твоим дядей и объяснил ему начистоту, как было дело. Он скоро будет здесь.

Дядя приехал, прибыли и друзья Гарри, и весь день так наседали на высшее начальство, что Гарри выпустили, обязав по первому требованию явиться в качестве свидетеля. Едва тюрьма скрылась за углом, как Гарри, верный себе, мгновенно воспрянул духом и настоял на том, чтобы угостить Филиппа и всех приятелей поистине королевским ужином у Дельмонико1, - выходка, быть может, простительная, если подумать, какое он испытывал облегчение, - и проделал он все это с обычной своей неугомонной щедростью. Гарри заказал ужин, и, пожалуй, излишне говорить о том, что по счету уплатил Филипп.

1 (Дельмонико - владелец одного из самых дорогих ресторанов в Нью-Йорке)

Ни тому, ни другому не хотелось и пытаться посетить в этот день Лору, и она не видела ни души, если не считать репортеров, пока ее не навестили брат и полковник Селлерс, примчавшиеся из Вашингтона.

Они нашли Лору в камере, в верхнем ярусе женского отделения. Камеры здесь были несколько просторнее, чем в мужском отделении, - примерно восемь на десять футов, может быть немного длиннее. И пол и стены - все каменное, потолок сводчатый. Узкое, точно щель, оконце в своде пропускало свет, и только через него проникал в камеру свежий воздух; когда оно было открыто, сюда без помехи попадал и дождь. Тепло гало только из коридора, когда дверь туда приоткрывали, в самой же камере стоял пронизывающий холод, а в это время года было еще и сыро. Выбеленная и опрятная, она все же была пропитана особым тюремным запахом; всю обстановку составляла узкая железная койка с соломенным тюфяком, покрытая не слишком чистыми одеялами.

Когда надзирательница ввела полковника Селлерса в камеру, он не совладал с собой - слезы потекли по его щекам, и голос дрожал так, что полковник ©два мог говорить. Вашингтон не в силах был вымолвить ни слова; он глядел то на сестру, то на несчастных арестанток, проходивших по коридору, и взгляд его выражал безмерное отвращение. Одна Лора "оставалась спокойной и сдержанной, хотя ее, пожалуй, и тронуло горе обоих друзей.

- Ты здесь удобно устроилась, Лора? - выговорил наконец полковник,

- Как видите, - ответила она. - Не могу сказать, чтоб уж очень удобно,

- Ты зябнешь?

- Тут очень холодно. Каменный пол прямо как лед. Когда ступишь на него, пробирает до костей. Приходится сидеть на постели.

- Бедняжка! Бедняжка! А кормят сносно?

- Я не голодна. Мне ничего не хочется. А это я есть не могу.

- О господи! - сказал полковник. - Какой ужас! Но не падай духом, дорогая, не падай духом! - И голос его оборвался.

- Нет, мы не покинем тебя, - продолжал он потом. - Мы все для тебя сделаем. Я знаю, ты не хотела его убить. Это, конечно, был приступ безумия, знаешь, или что-то в этом роде. Ты прежде ничего такого не делала.

Лора слабо улыбнулась:

- Да, правда, что-то в этом роде. Налетело, как вихрь. Он был негодяй, вы ведь ничего не знаете.

- Я предпочел бы сам его убить - на дуэли, по всем правилам. Жаль, что не убил. Но ты не горюй. Мы тебя вызволим - достанем лучшего защитника; нью-йоркские адвокаты все могут, я читал о таких случаях. А теперь надо устроить тебя поудобнее. Мы привезли кое-что из твоего платья. Что еще тебе нужно?

Лора сказала, что ей хотелось бы получить простыни для Постели, коврик, чтобы можно было не становиться на каменный пол, и пусть ей присылают приличную еду; и хорошо бы несколько книг, бумагу и чернила, если здесь позволяют писать. Полковник и Вашингтон обещали доставить все что нужно и затем горестно простились, - судя по всему, куда больше опечаленные положением преступницы, чем она сама.

Уходя, полковник пообещал надзирательнице, что, "ели она немного позаботится о Лоре, она на этом ничего не потеряет; а стражу, выпускавшему их, сказал покровительственно:

- У вас солидное заведение, оно делает Нью-Йорку честь. У меня тут друг... мы с вами еще увидимся, сэр.

На другой день в газетах появились еще кое-какие сведения из жизни Лоры, расцвеченные и раздутые репортерским красноречием. Некоторые из них бросали зловещий свет на прошлое полковника Селби и рисовали Лору прекрасной мстительницей за поруганную честь; другие же изображали Лору навязчивой любовницей и кровожадным зверем. Нанятые для Лоры адвокаты, едва успев повидаться со своей подзащитной, положили конец ее встречам с репортерами, но это не помешало, а скорее способствовало появлению то здесь, то там новых газетных заметок, рассчитанных на то, чтобы вызвать сочувствие к бедной девушке.

Не обошлось без "морали", которую выводили из случившегося крупнейшие газеты; каждая толковала это событие на свой лад, и Филипп сохранил три или четыре вырезки, которые ему особенно понравились. Позднее он часто читал их вслух своим друзьям и просил угадать, из какой газеты сделана каждая вырезка. Одна статья, отличавшаяся простотой стиля, начиналась так:

"История никогда не повторяется, но калейдоскопически пестрые картины живописного настоящего порою как бы состоят из осколков древних преданий. Вашингтон - не Коринф, и Лайе, прекрасная дочь Тимандры, быть может, и не была предшественницей восхитительной Лоры из плебейского рода Хокинсов; во ораторы и государственные мужи, покупавшие благосклонность одной, были, должно быть, столь же неподкупны, как наши республиканские деятели, которых ныне наставляют, как любить и как голосовать, нежные уста деятельницы вашингтонских кулуаров; и, возможно, современная Лаис1 никогда не покинула бы столицу, найдись там хоть один американский Ксенократ, который устоял бы перед ее чарами. Но тут сходство кончается. Лаис, бежавшая с юным Гипостратом, была убита женщинами, что завидовали ее очарованию, Лора, бежавшая в свою Фессалию с юным Брайерли, убивает другого своего любовника и мстит за все обиды, нанесенные представительницам ее пола".

1 (Лаис, Тимандра - греческие гетеры (V в. до н. э.))

В другой газете редактор начал свою статью не с таких лирических красот, но с не меньшей силой. Закончил же он так:

"До прекрасной, неотразимой и демонической Лоры Хокинс и до беспутного полковника разбитой армии, пожавщего лишь то, что он посеял, нам нет дела. Но когда поднимается занавес над этой ужасной трагедией, мы мельком заглядываем в жизнь нашей столицы при нынешнем правлении - и зрелище это но может не вызвать у нас глубокой тревоги за судьбы нашей республики".

Третья газета рассуждала на ту же тему в ином тоне. В статье говорилось:

"Наши неоднократные предсказания сбылись. Мы не раз указывали на то, сколь широко распространились в высших кругах американского общества пагубные идеи, - и вот еще одно наглядное тому подтверждение. Самое имя нашей столицы стало звучать укором. Быть может, мы хотя бы отчасти помогаем предотвратить окончательную ее погибель, решительно обличал Великие Мошенничества, наперекор всему, мы и впредь будем утверждать, что пора восстановить в правах попираемые законы, охраняющие человеческую жизнь, чтобы человек по крайней мере среди бела дня мог ходить но улицам или переступать порог общественных зданий, не рискуя получать пулю в лоб".

Четвертая газета начинала так:

"Исчерпывающая полнота, в которой мы сегодня утром сообщаем нашим, читателям все подробности убийства полковника Селби Дорой Хокинс, является чудом современной журналистики. Все дальнейшие расследования едва ли смогут дополнить нарисованную нами картину. Это - старая, как мир, история. Красивая женщина хладнокровно застрелила своего неверного любовника; и, несомненно, со временем мы узнаем, что если она и не совсем безумна, то, во всяком случае, действовала в состоянии так называемого "временного помешательства".

Можно без преувеличения сказать, что первые газетные вести о разыгравшейся трагедии вызвали едва ли не всеобщую ярость и озлобление против заключенной в Гробнице преступницы, и сообщения о ее красоте лишь разжигали негодование. Выходило так, что на свою красоту и на свой пол она и рассчитывала, бросая вызов закону, - и все горячо надеялись, что закон покарает ее.

Но у Лоры были и друзья, и в их числе люди весьма влиятельные. Она знала слишком много тайн и, быть может, от нее зависело слишком много репутаций. Кто возьмется судить о мотивах людских поступков? В самом деле, почему бы нам и не пожалеть женщину, чья блестящая карьера так внезапно оборвалась несчастьем и преступлением? Тем, кто так хорошо знал Лору в Вашингтоне, могло показаться невероятным, что столь обворожительная женщина замышляла убийство, и, возможно, они охотно прислушивались к чувствительным разговорам о временном помрачении ума - следствии несчастной любви.

Сенатор Дилуорти, разумеется, был сильно потрясен, но исполнен снисхождения к грешнице.

- Все мы в некий час предстанем перед богом и будем нуждаться в милосердии, - сказал он. - Лора, живя в моем доме, была примерной девушкой - приветливой, ласковой, правдивой; быть может, она чересчур любила веселье и не слишком часто ходила в церковь, но она была женщиной строгих правил. Возможно, в ее жизни имели место события, о которых мне ничего не известно, но она не дошла бы до такой крайности, если бы оставалась в здравом уме.

К чести сенатора надо сказать, что он искренне хотел помочь Лоре и ее родным в час этого тяжкого испытания. Лора и сама была не без средств, ибо в Вашингтоне деятель кулуаров зачастую более удачлив, нежели проситель, и она вполне могла окружить себя роскошью, чтобы смягчить суровость тюремной жизни. Деньги помогли и родным перебраться поближе к ней, и кто-нибудь из них каждый день ее навещал. Нежные заботы матери, ее детски откровенное горе и непоколебимая вера в невиновность дочери трогали даже нью-йоркских тюремщиков, привычных к самым душераздирающим сценам.

Миссис Хокинс кинулась к дочери, как только получила деньги на дорогу. У нее не было для Лоры ни слова упрека - лишь нежность и жалость. Она ничего не могла поделать со страшной реальностью: Лора убила человека; но ей было довольно того, что при первой же встрече Лора сказала: "Я сама не знала, что делаю, мама". Она сняла квартирку по соседству с Гробницей и посвятила всю себя заботам о Лоре, словно та и вправду была ей родной дочерью. Если бы ей только позволили, она не выходила бы из тюрьмы ни днем ни ночью. Она была уже стара и слаба здоровьем, но испытание, казалось, придало ей новые силы.

Трогательный рассказ о том, как старушка опекает Лору, о ее душевной простоте и набожности тоже вскоре попал в газеты и, вероятно, вызвал еще больше сочувствия у публики, уже начинавшей понимать, как трагична судьба этой погибшей женщины. У нее, несомненно, были сторонники, полагавшие, что если на одной чаше весов находится ее преступление, то на другую следует положить все зло, которое ей причинили, и до нее разными путями доходили знаки этого сочувствия. К ней приходили посетители, ей присылали в подарок цветы и фрукты, и от этого немного веселее становилось в ее суровой и мрачной камере.

Лора не пожелала видеть ни Филиппа, ни Гарри. Филипп вздохнул с облегчением; он думал, что ей уж конечно будет совестно встретиться с ним после того, как она нарушила данное ему обещание; Гарри же, все еще не совсем равнодушный к чарам Лоры, был расстроен этим отказом и счел его бессердечным. У него, разумеется, больше не может быть ничего общего с подобной женщиной, сказал он Филиппу, но он должен увидеться с нею.

Филипп, желая удержать приятеля от какого-нибудь нового легкомысленного шага, уговорил его ехать вместе в Филадельфию: ему так нужна помощь Гарри на шахте в Илионе!

Делу Лоры был дан законный ход. Ей предъявили обвинение в убийстве с заранее обдуманным намерением, и она должна была оставаться под арестом до летней судебной сессии. Двух известнейших нью-йоркских адвокатов пригласили ее защищать, и подготовке к защите эта исполненная решимости женщина отдавала теперь все свое время, причем мужество ее возрастало по мере того, как она советовалась со своими адвокатами и разбиралась в методах уголовного судопроизводства в штате Нью-Йорк.

Однако ее очень угнетали вести из Вашингтона. Конгресс был распущен на каникулы, и ее законопроект не успел пройти в сенате. Теперь нужно ждать следующей сессии.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://s-clemens.ru/ "S-Clemens.ru: Марк Твен"