предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXVII. Сборы. - Дорожные приключения. - Приветливый, но слишком развязный соночлежник. - Мистер Баллу протестует. - Солнце из-за туч. - Благополучное прибытие

Итак - скорей, скорей! Мы не теряли времени. В пашей партии было четверо: шестидесятилетний кузнец, два молодых адвоката и я. Мы купили фургон и пару престарелых кляч. Мы погрузили в фургон тысячу восемьсот фунтов провианта и старательского инструмента и в холодный декабрьский день выехали из Карсона. Лошади наши были столь дряхлые и слабосильные, что очень скоро одному, а то и двоим из нас пришлось по очереди идти пешком. Это помогло, хотя и ненадолго. Потом пришлось идти пешком третьему. Это тоже помогло. Оставшись в фургоне один, я вызвался править, невзирая на то, что никогда не держал в руках вожжи, и любой другой на моем месте считал бы себя в полном праве не браться за такое ответственное дело. Прошло немного времени, и выяснилось, что лучше всего и вознице слезть с козел и пойти пешком. Тут-то я и отказался от своей должности и уже больше не заступал ее. Прошел еще час, и мы убедились, что не только желательно, но совершенно необходимо, чтобы двое из нас, положив руки на задок фургона и увязая в песке, подталкивали его; таким образом, нашим хилым лошадкам работы оставалось не так уж много: от них требовалось только не мешать нам и поддерживать дышло. Всегда хорошо наперед знать свою участь, тогда легче примириться с ней. Мы в первый же день поняли, что нас ожидает. Вне всяких сомнений, нам предстояло пройти пешком двести миль по песку, подталкивая фургон вместе с упряжкой. Мы приняли это как должное и с тех пор уже не садились в фургон. Мало того, добросовестно сменяя друг друга, мы почти без передышки подталкивали его всю дорогу.

Пройдя семь миль по пустыне, мы сделали привал. Клаггет (ныне член конгресса от Монтаны) распряг лошадей, накормил и напоил их; Олифант и я набрали хворосту, развели костер и принесли воды; а старик Баллу, кузнец, занялся стряпней. Такого разделения труда мы честно придерживались до конца путешествия? Палатки у нас не было, и мы ночевали под открытым небом, закутавшись в одеяла. Но мы так уставали за день, что спали очень крепко.

Двести миль нашего пути мы покрыли в пятнадцать дней; точнее - в тринадцать, ибо мы сделали двухдневную остановку, чтобы дать отдых лошадям. Вообще-то говоря, мы добрались бы до цели и в десять дней, если бы догадались привязать лошадей сзади фургона; но это пришло нам в голову слишком поздно, и мы всю дорогу толкали и фургон и упряжку, тогда как могли наполовину облегчить себе работу. Старатели, попадавшиеся нам навстречу, советовали поместить лошадей внутри фургона, но никакой сарказм не мог пробить железную серьезность мистера Баллу, и он заявлял в ответ, что это может нанести урон нашим припасам, ибо лошади из-за долгого недоедания битуминозны. Читатель не посетует на меня за отсутствие перевода. Что имел в виду наш старик, когда произносил длинные слова, оставалось тайной между ним и его создателем. Среди людей, которым жизнь уготовала скромный жребий, трудно было бы найти более славного, более добросердечного человека. Он был само простодушие, отзывчивость и бескорыстие. Несмотря на то, что его годы вдвое превышали возраст самого старшего из нас, он никогда не важничал и не требовал для себя ни преимуществ, ни льгот. Трудился он наравне с молодыми, а в беседах и развлечениях принимал участие, не кичась своим возрастом и не презирая нас, по стариковскому обычаю, с высоты своих шестидесяти лет. Одна только странность водилась за ним: он питал пристрастие к звучным словам и произносил их ради звучности, нимало не считаясь со значением их и не заботясь о том, выражают ли они его мысль. Но он ронял эти пышные многосложные слова так легко и непринужденно, что совершенно обезоруживал слушателя. В его устах они звучали просто и естественно; и, каюсь, я частенько ловил себя на том, что принимаю витиеватые изречения старика за исполненные смысла сентенции, хотя на самом деле они не значили ровно ничего. Лишь бы слово было длинно, внушительно и звучно, - большего не требовалось, чтобы он проникся к нему любовью и совал его в самые неподходящие места, и притом с таким удовольствием, как будто смысл его был лучезарно ясен.

Мы всегда расстилали все наши одеяла на мерзлой земле одно к другому и спали на них вповалку; обнаружив, что наш глупый длинноногий щенок обладает изрядной долей животного тепла, Олифант стал брать его в нашу постель; он укладывал его между собой и стариком Баллу и нежился, прижимаясь грудью к теплой собачьей спине. Но среди ночи щенок вдруг испытывал потребность потянуться и с довольным урчанием упирался лапами в спину старика; иногда, согревшись и чувствуя себя на верху блаженства, песик просто от избытка благодарности начинал хвататься лапами за его спину, а если случится увидеть во сне охоту, то вцепится старику в волосы и тявкает прямо в ухо, В конце концов почтенный старец кротко пожаловался на столь развязное обращение, присовокупив, что такую собаку не следует пускать в постель к усталым людям, потому что она "слишком фигуральна в своих движениях и слишком органична в своих чувствах". Мы выгнали щенка.

Путешествие было трудное, тяжкое, утомительное - и в то же время приятное; ибо каждый вечер, после дневного перехода, утолив волчий аппетит горячим ужином, состоявшим из поджаренного сала, лепешек, патоки и черного кофе, мы сидели вокруг костра, курили, пели песни, рассказывали всякие истории; кругом стояла тишина безлюдной пустыни. И такое беспечальное, беззаботное житье казалось нам наивысшим благом и счастьем на земле. Бродячая жизнь таит в себе сильнейший соблазн для всякого, будь то горожанин или сельский житель. Мы происходим от арабских племен, кочевавших в пустыне, и тысячелетнее восхождение к вершинам цивилизации не вытравило в нас тяги к бродяжничеству. Никто не может отрицать, что одна мысль о ночлеге у походного костра исполнена для нас таинственного очарования.

Однажды мы прошли за день двадцать пять миль, в другой раз - сорок (через Великую американскую пустыню), и дальше - еще десять миль, - в общей сложности пятьдесят - за двадцать три часа, не останавливаясь ни для еды, ни для питья, ни для отдыха. Но лечь и уснуть, пусть даже на камнях или на мерзлой земле, после того как ты прошел пятьдесят миль, подталкивая фургон и пару лошадей, - это такое блаженство, что в ту минуту цена, которой оно куплено, не кажется слишком дорогой.

Мы сделали двухдневный привал у впадины реки Гумбольдт. Мы пробовали пить сильно щелочную воду, но из нашей затеи ничего не вышло: это было все равно что пить щелок, и притом неразбавленный. Вода была горькая и вообще отвратительна на вкус и вызывала пренеприятную изжогу. Мы добавили в воду патоки, но это мало помогло; потом положили соленый огурец, но и он не отбил противного вкуса щелочи, - она явно не годилась для питья. Когда же мы сварили кофе, получилась такая бурда, какой еще свет не видел. Это было нечто столь мерзкое, что даже просто вода показалась нам более сносной. Старик Баллу, творец и создатель сего напитка, счел долгом поддержать и одобрить его и поэтому выпил полкружки, между глотками неуверенно выражая свое удовольствие, но в конце концов выплеснул остаток и откровенно сознался, что такой кофе "слишком технологичен для него".

Вскоре мы нашли ключ с чистой, прозрачной водой, и после этого ничто уже не омрачало нашего благополучия и никто не нарушал нашего блаженного покоя.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://s-clemens.ru/ "S-Clemens.ru: Марк Твен"