предыдущая главасодержаниеследующая глава

В. О некоем страшном убийстве, которое так и не было совершено

[На всем белом свете не сыскать существа безобиднее Конрада Виганда из Голд-Хилла, Невада. Овечка, возомнившая себя пороховым складом, готовым взорваться в любую минуту, - вот кто такой Конрад Виганд. Устрица, возомнившая себя кашалотом, болотная гнилушка, возомнившая себя сияющей звездой с орбитой в биллионы миль, летний зефир, возомнивший себя ураганом, - вот что такое Конрад Виганд! Следует ли удивляться после этого, что он воображал, будто весь мир, затаив дыхание, ждет его слов, следит за его поступками и что при виде его страданий содрогается вся природа! Когда я с ним познакомился, он был "инспектором голдхиллской пробирной конторы" и одновременно составлял весь ее штат. Кроме того, он был уличным проповедником и предлагал миру духовное обновление через посредство несколько ублюдочной религии, которую он сам изобрел. Впоследствии он сделался журналистом, и журналистика его была именно такой, какой от него следовало ожидать: оглушительной для уха и почти не видимой для глаза. Все его трескучее велеречие помещалось в газетке величиной с двойной листок почтовой бумаги. Нет сомнения, что он в своем лице совмещает редактора, метранпажа и наборщиков, но при этом любит говорить о своем предприятии, словно помещение, которое оно занимает, раскинулось на целый квартал, а штат его насчитывает по крайней мере тысячу человек.

Немногим меньше двух лет назад Конрад на столбцах своего убогого "Народного трибуна" достаточно бесцеремонно расправился с рядом граждан, вследствие чего имел кое-какие неприятности. Тотчас он выносит всю историю на страницы "Территориел энтерпрайз", и я намерен ее привести здесь в том виде, в каком он ее подает, во всем блеске своего простодушия и редкостной откровенности. Как она ни растянута, все же читатель не прогадает, ознакомившись с ней, ибо она является едва ли не ярчайшим образцом американской журналистики на протяжении всей ее истории.]

"Территориел энтерпрайз",

янв. 20, 1870 г.

Несомненный случай несостоявшегося убийства

Редактору "Энтерпрайз". Несколько месяцев назад, когда мистер Сутро имел случай разоблачить действия правления Комстокских приисков и хотел подвигнуть меня, среди прочих, на протест против подобного рода действий, Вы были так добры, что пытались предостеречь меня, говоря, что всякая попытка поднять кампанию против порочной практики, принятой на приисках округа Стори - в печати ли, на собраниях либо путем апелляции к властям, - неизбежно привела бы к тому, что я: а) потерпел бы крах как деловой человек; б) был бы вынужден нести все расходы, связанные с кампанией; в) в случае если стал бы упорствовать, подвергнулся бы насилию, а впоследствии даже и г) полному физическому уничтожению, - и при всем том, так бы ничего и не добился.

Ваше пророчество сбывается

Ваши пророчества в большей своей части сбылись, ибо: а) Пробы, с которыми до сей поры прекрасно справлялась голдхиллская пробирная контора (инспектором 'которой являюсь я), в результате моих выступлений в печати стали производиться в другом месте, - так по крайней мере заверяет меня президент одной из компаний. Другая работа без всякой явной причины также у меня отобрана. Не считая одного-двух, впрочем довольно значительных, исключений, нашей конторе приходится отныне довольствоваться жалкими остатками местных заказов, б) В то время как собственный мой вклад в газету "Народный трибун" уже превысил 1500 долл., мы получили от подписчиков сумму, меньшую, чем 300 долларов, в) В прошлый четверг, около полудня, па главной улице Голд-Хилла, без всякого предупреждения и объяснения причин, я был сбит с ног мощным ударом кулака, и покуда я лежал на земле, какой-то человек, которого уверили, будто я пренебрежительно о нем отзывался, стал пинать меня ногами. Личность того, кто потрудился уверить его в этом, до сих пор мною не установлена. В прошлую субботу я вторично подвергся нападению и последующему избиению, причем на этот раз нападающий предварительно довел до моего сознания причину, побудившую его действовать подобным образом; но, несмотря на неоднократные с моей стороны попытки разъяснить ему истинное положение вещей, он своих действий не прекращал. Затем тот же самый человек, убедившись в том, что путем угроз ему не удастся заставить меня назвать истинные имена лиц, писавших в моей газете, ибо я был связан обещанием, до полного собственного изнеможения исхлестал меня с помощью сыромятного ремня - при совершенном отсутствии какого бы то ни было сопротивления с моей стороны, - после чего, доведя себя до одышки, стал грозить, что искалечит меня навеки, если я дерзну еще раз упомянуть его имя в печати, между тем как за минуту до своего на меня нападения этот же человек пытался меня уверить, будто в прошлую среду вечером (день, в который выходит "Трибун") меня "отпустили" домой живым лишь оттого, что считают помешанным; при всем том не следует упускать из виду тот факт, что на следующее же утро после того меня сбил с ног и избил ногами человек, по всей видимости задумавший скрыться при помощи бегства.

[Конрад предчувствует роковую развязку.]

Когда же замкнется круг?

Не берусь утверждать, скоро ли сбудутся остальные Ваши предсказания, или нет, однако, видя, как точно и скоро сбылась первая часть пророчества, и столкнувшись лицом к лицу с угрозами, исходящими от человека, являющегося одним из выдающихся представителей приисковой клики Сап-Франциско, угрозами, которые дерзко направлены против меня, являются вызовом обществу и чреваты осуществлением Ваших пророчеств полностью, - стоит ли после этого удивляться тому, что я склонен воспринимать это мое письмо как последнее свое выступление в печати, тем паче что чувство собственного достоинства, а также долга по отношению к нашему задавленному капиталом и подавленному страхом обществу, а также моя чисто американская преданность духу подлинной Свободы, перевесив соображения личной безопасности, заставляют меня привести полностью имя вышеупомянутого деятеля? Итак, это Джон Б. Уинтерс, президент компании "Оса", человек, претендующий на политическое влияние, и притом военный генерал. Имя же его частично введенного в обман соучастника и помощника в последнем поистине удивительном нападении, коему я подвергся, - Филип Ланч, издатель и редактор голдхиллских "Новостей".

Несмотря на нанесенные мне Джоном Б. Уинтерсом в субботу вечером оскорбления и обиду, с которыми я познакомил читателя лишь в самых общих чертах, я настолько не люблю привлекать внимание публики к чужим ошибкам, как бы серьезны они ни были и кто бы их ни совершал, будь то мужчина или женщина - безразлично, если только совершивший их находился под влиянием неподдельной страсти, и учитывая крайнюю степень возбуждения, в которое в данном случае пришел мой обидчик, а также принимая во внимание отсутствие какой бы то ни было публичности в момент совершения им нападения, я бы, по всей вероятности, дал ему время раскаяться в своем проступке, прежде чем предавать его гласности, если бы сам он не сделал этот случай общественным достоянием, дав всему городу повод говорить, будто он меня выпорол ремнем. А раз факт этот сделался повсеместно известным, то я нахожу нужным довести до сведения публики и прочие факты, с ним связанные, иначе молчание мое могло бы кое-кому показаться более чем странным и быть истолковано как доказательство того, что я преследую неблаговидные цели, публикуя данную статью, или что позиция "противника насилия" является для меня всего-навсего удобной ширмой, за которой скрывается малодушие как нравственное, так и физическое. Поэтому я попытаюсь дать яркую и вместе с тем правдивую картину всего происшествия, но воздержусь притом от комментариев, полагая, что наши сотрудники во всяком случае захотят сказать свое слово в следующем номере "Народного трибуна", который выйдет независимо от того, буду ли я к тому времени числится в живых, или нет, ибо смерть моя, возможно, задержит, но никак не прекратит выход газеты.

[Наш "противник насилия" остается верным своим принципам, хотя и старается заручиться помощью друзей, этих принципов не разделяющих]

Ловушка расставлена

В субботу утром Джон В. Уинтерс устно оповестил меня, послав своего человека в голдхиллскую пробирную контору, о том, что желает повидаться со мной в конторе "Осы". Хотя таковое предложение показалось мне несколько дерзким, тем более что там со мной незадолго до этого обошлись довольно бестактно - и как с издателем газеты, и как с акционером компании "Оса", - и хотя такая форма более напоминала приказ, нежели любезное приглашение, посылаемое одним джентльменом другому, в надежде, что это свидание даст мне возможность переговорить с Шароном об упорядочении ведения дел на невадских приисках, я решил не придавать особого значения тому, что, возможно, было не более как проявлением некоторой невоспитанности. Поскольку, однако, едва минуло двое суток с того дня, как меня - вследствие чрезмерной поспешности и недостаточного внимания к фактам - избили, я испытывал известную потребность в осторожности. Кроме того, я был слишком чувствителен, чтобы забыть его пренебрежительный тон со мной в последнее мое посещение его конторы. Поэтому я почел за лучшее взять с собой товарища - человека, с которым он не позволил бы себе грубость и чье присутствие оградило бы меня от оскорблений. Я обратился к одному из соседей с просьбой меня сопровождать.

Ловушка почти обнаружена

Хоть я тогда и не знал этого, но оказывается, еще до того как я обратился со своей просьбой к соседу, последний слышал, как доктор Забриский всенародно рассказывал в кабаке, будто мистер Уинтерс говорил ему о своем намерении меня убить, либо выпороть ремнем, - он еще сам якобы окончательно не решил, на котором из вариантов остановиться. Поэтому сосед мой соглашался сопровождать меня туда не прежде, чем сам переговорит с мистером Уинтерсом. Итак, он посетил мистера Уинтерса и вынес из этого визита впечатление, что меня там не ожидают никакие неприятности, причем мистер Уинтерс сообщил ему, что намерен сам посетить мою контору в четыре часа пополудни.

Меры предосторожности

Так как в тот день шериф Каммингс оказался в Голд-Хилле и так как мне хотелось обсудить с ним покушение, которому я подвергся на днях, я пригласил его к себе в контору, куда он и явился. В половине пятого мистера Уинтерса еще не было, и мы оба решили идти по домам. Тут вдруг входит Филип Линч, издатель голдхиллских "Новостей", и говорит весело и как ни в чем не бывало, словно сообщает добрые вести:

- Здрасте. Джон Б. Уинтерс ждет вас к себе.

Я ответил:

- Вот как! Да ведь он передавал, что пожалует ко мне в четыре часа пополудни!

- Э, что там церемонии разводить! Он сейчас у меня в редакции - не все ли равно? Идемте же, Уинтерс хочет поговорить с вами наедине. Он что-то хочет вам сказать.

Хоть мне и не совсем понравилась такая перемена программы, все же, полагая, что в доме у журналиста я вправе считать себя в безопасности и что в случае чего всегда можно крикнуть в окошко, я торопливо и не вдаваясь в частности шепотом поделился своими опасениями с мистером Каммингсом, попросив его держаться поближе к дому - на случай, если мне придется звать на помощь. Он согласился, тем более что поджидал товарищей и обещался прийти по первому моему зову или даже не дожидаясь его, в случае если ему самому почему-либо покажется, что я в нем нуждаюсь.

В той части здания, куда я вошел и где помещалась редакция "Новостей", выходящие на улицу окна не были освещены; мистера Уинтерса не было видно, и прежнее мое беспокойство вернулось ко мне. Если бы я успел подумать, я бы попросил мистера Каммингса сопутствовать мне, но Линч, спускаясь со мной по лестнице, бросил на ходу:

- Сюда, Виганд; чем меньше свидетелей, тем лучше.

Впрочем, точных слов его я не помню.

[Я не хочу, конечно, насиловать воображение читателя, но все же попросил бы его попытаться представить себе этого агнца на поле битвы, на дуэли или командующим отрядом комитета виджилантов. - М. Т.]

Я последовал за ним без мистера Каммингса и без оружия, которое я никогда не ношу при себе - и никогда но стану носить, разве что судьба бросит меня на поле битвы, либо сделает неизбежным мое участие в дуэли, либо поставит во главе отряда комитета виджилантов - если бы в таковом действительно имелась надобность. Однако, последовав за ним, я совершил роковую ошибку. Следовать за ним означало вступить в ловушку, а всякое животное, позволившее себя поймать, неминуемо испытывает участь крысы, попавшей в ловушку, что, к сожалению, и докажут последующие события. Ловушки редко расставляются из добрых побуждений.

[Телохранителя в дом не впустили.]

В ловушке

Я последовал за Линчем вниз. На нижней площадке, по левую руку, находилась дверь, ведущая в небольшую комнатку. Из этой комнатки дверь вела в другую; я в нее вошел и, как всякому теперь уже будет ясно, попал в настоящий подземный голдхиллский притоп, отлично приспособленный в руках умелого мастера - для совершения убийств как тайных, так и явных, ибо, сколько бы я ни кричал, если бы обе двери, или пусть даже одна, были закрыты, шериф Каммингс меня бы не мог услыхать; больше того - с помощью грубого насилия мне помешали мирно покинуть помещение, когда я увидал, что преднамеренной целью этой "беседы" было лишение меня жизни, а привлечением мистера Линча в качестве свидетеля достигалось то, что, когда человек (я), чья вспыльчивость сделалась притчей во языцех, будет доведен до такого состояния, что будет вынужден кинуться на мистера Уинтерса, мистер Линч, подстрекаемый совестью и всем известной расположенностью к богатым и власть имущим, должен будет показать, будто генерал Джон Б. Уинтерс убил Конрада Виганда в порядке "самозащиты". Впрочем, я забегаю вперед.

Наш хозяин

Мистер Линч почти все время - то есть немногим меньше часа - находился с нами, но раза три все же выходил из комнаты. Поэтому его показания рисуют описываемое мной происшествие не точно. Когда я вошел в этот устланный коврами притон, мне тотчас указали, где сесть, - в одном из углов. Мистер Линч уселся возле окна, мистер Уинтерс сидел (вначале) подле двери и повел разговор в следующем духе:

- Я пришел сюда, чтобы потребовать от вас печатного отречения от гнусных клеветнических измышлений, опубликованных вами в такой-то и такой-то вашей омерзительной газетенке. Я требую, чтобы вы открыто признали себя автором этих обвинений и заявили бы, что печатали заведомо ложные сведения, исходя из самых низменных побуждений.

- Стойте, мистер Уинтерс! Слова ваши столь же оскорбительны, сколь чудовищно требование, которое вы предъявляете мне. Я полагаю, что меня сюда призвали не затем, чтобы оскорблять либо оказывать на меня давление. Я прибыл сюда по приглашению мистера Линча, который передал мне ваше желание меня видеть.

- Я и не намереваюсь оскорблять вас. Я уже сказал вам, чего я от вас хочу.

- Однако тон ваш был оскорбителен, да и сейчас вы находитесь в крайнем возбуждении. Если вы и дальше станете меня обижать, я либо уйду, либо позову сюда шерифа Каммингса, которого я попросил поджидать меня у дверей.

- Это вам не удастся, сэр. Давайте поймем друг друга раз и навсегда. Сейчас вы в моих руках, и вот почему: несколько месяцев назад вы похвастались, что перевели свое имущество на чужое имя, для того чтобы не понести материального ущерба, в случае если против вас возбудят дело о клевете.

- Это верно. Все свое недвижимое имущество я перевел на людей, которым могу доверять, и сделал это главным образом для того, чтобы избежать разорения от возможных тяжб.

- Отлично, сэр. Вы сами поставили себя вне закона, так помоги вам бог, если вы не напишете в точности такое опровержение, какого я от вас требую! Вы у меня в руках, и клянусь... вы знаете кем! - вы покинете эту комнату не прежде, чем напишете и подпишете опровержение, какого я требую от вас, а не то я тебе, подонку такому-то и еще такому-то, лгунишке несчастному, покажу что такое правосудие вне закона! И клянусь таким-то, что ни шериф Каммингс, ни все твои друзья вместе взятые не спасут тебя, такой-то, такой-то и такой-то! Нет, сэр! Вот я тут один, как есть, и пусть меня застрелят на месте, если я позволю позорить свое имя и отпущу вас так, после того как вы напечатали свои гнусные обвинения, - ведь их могут прочесть не только здесь, где все меня знают и, следовательно, уважают, но и там, где меня никто не знает лично и где это может сильно повредить моей репутации.

Признаюсь, эта речь со страшной и отнюдь недвусмысленной угрозой убить меня в случае моего отказа подписать данный документ внушила мне ужас, тем более что я видел, что он взвинчивает себя и вот-вот придет в настоящее неистовство; поняв инстинктом, что всякий ответ, кроме видимого согласия удовлетворить его требованиям, оказал бы действие, подобное действию масла на огонь, я отвечал:

- Что ж, если так уж необходимо, чтобы я подписал... - Тут я выдержал небольшую паузу. - Впрочем, мистер Уинтерс, я вижу, вы слишком возбуждены. Кроме того, вы во власти недоразумения. Вам следует не взвинчивать себя, а, напротив, попробовать успокоиться. Я готов доказать вам, если только вы укажете мне, какую именно статью имеете вы в виду, что то, что вы называете "обвинениями", ни один человек, способный рассуждать хладнокровно и логично, за таковые не посчитал бы. Покажите мне эти обвинения, и я во всяком случае попытаюсь разубедить вас; и если окажется, что в самом деле никаких обвинений предъявлено не было, тем самым отпадет и необходимость в опровержении их, и никто не стал бы советовать вам требовать от меня такового. Я хотел бы удержать вас от совершения столь серьезной ошибки, ибо всякий человек, как бы честен он ни был, может ошибаться. Кроме того, вы утверждаете, будто я являюсь автором статьи, которую, кстати сказать, даже не назвали мне. Не слишком ли это с вашей стороны поспешный вывод?

В ответ он указал мне отчеркнутые места в статье, помещенной в "Трибуне" под заглавием "Что же происходит в Осе?", говоря: "Вот что я имел в виду".

Я взял в руки газету, с тем чтобы выиграть время, обдумать свое положение и выработать дальнейшую линию действия; он между тем молчал, и я надеялся, что он понемногу остынет.

- Я так и думал! - произнес я наконец. - Я не признаю себя автором данной статьи, и вы не вправе решать столь серьезные вопросы без всяких на то оснований и, тем более, предпринимать столь серьезные по своим последствиям действия. Как бы вам не пришлось о них пожалеть! В опубликованном мною "Обращении к народу" я оповестил весь мир, что без согласия автора его имя оглашаться не будет. Поэтому, как честный человек, я не могу сообщить вам, кто написал эту статью, и вы не должны на этом настаивать.

- Если вы не являетесь автором статьи, то я требую, чтобы вы назвали его!

- Я не могу согласиться с вашим требованием.

- Тогда, клянусь таким-то, я буду действовать так, как будто вы и есть автор.

- Оставив этот аспект проблемы в стороне, я должен обратить ваше внимание на еще более существенное недоразумение, в плену которого вы находитесь, воспринимая отчеркнутые здесь места как "обвинения", в то время как, если взять их в контексте, то есть прочитать статью с начала и до конца, они таковыми, конечно, не являются. Вот, например, вступительное предложение: "Подобное расследование (упомянутое выше), по нашему мнению, может быть привело бы к тому, что обнаружились бы нижеследующие явления". Тут следуют одиннадцать пунктов, после которых говорится, что предлагаемое расследование могло бы "очистить от подозрений тех, кого до сих пор считали виновными". Итак, из контекста явствует, что упомянутые пункты никоим образом нельзя воспринимать как обвинения, - факт, ускользнувший от вашего внимания.

Все время, что я занимался разъяснениями, мистер Уинтерс порывался меня перебивать, и я видел, что он вовсе на расположен беспристрастно вдуматься в существо высказываемых мною мыслей. Он продолжал настаивать на том, что в статье были выдвинуты именно обвинения и что он - такой-то его возьми! - заставит меня от них отказаться; тут он обратился к Филипу Линчу; я, впрочем, тоже пытался к нему апеллировать как к литератору, человеку, способному логически мыслить, и издателю, предлагая его вниманию прежде всего только что приведенную мной вступительную фразу.

Он сказал:

- Если это и не прямое обвинение, то во всяком случав инсинуация.

После чего мистер Уинтерс стал снова настаивать на том, чтобы я написал опровержение; впрочем, он соглашался снять это требование, в случае если я назову автора, раз я сам отказываюсь от авторства, причем на этот раз он уже потрясал кулаком под самым моим носом, произнося всевозможные эпитеты и проклятия.

Когда он начал грозить мне кулаком, я инстинктивно привстал с места, но Уинтерс силой удержал меня в сидячем положении - и так всякий раз (по крайней мере семь или восемь), когда мне угрожала непосредственная опасность получить кровоподтек от его кулака (а как знать, может нечто и похуже кровоподтека - после первого оглушительного удара?) Надо сказать, что в таком положении, то есть стоя надо мной, сидячим, он мог обрушивать свои удары с легкостью и полной безопасностью для себя.

Этот последний факт более прочих убедил меня в наличии заранее составленного плана, соответственно которому меня было задумано привести в беспомощное состояние, не давая стать на ноги. Кроме того, я убедился, что Филип Линч, по причинам для меня непостижимым, пальцем не шевельнет в мою защиту, хоть я и находился под его кровом. Я до конца сознавал свое положение. Я убедился в совершенной бесполезности возражений и споров и не был столь малодушен, чтобы просить о пощаде, а тем паче о прощении. Вместе с тем мне совсем недвусмысленно дали понять, что самая жизнь моя в опасности. Физической силой я не обладал. Я был безоружен. Я был беспомощен и не мог стать на ноги, а Уинтерс не только стоял во весь рост, но был, по всей видимости, также и вооружен. Единственный "свидетель" - Линч. Если бы я дал соответствующее заявление, не снабдив его примечаниями, я бы потерял право на собственное уважение, уронил бы себя безнадежно в глазах близких и всего общества. С другой стороны, если бы я назвал имя настоящего автора, разве не потерял бы я право на доверие публики, и разве жизнь автора статьи была менее дорога его родным, чем моя - моим? И все же жизнь казалась очень заманчивой, и каждая оставшаяся минута - не только драгоценной, но и торжественной. Я искреннейшим образом надеюсь, что ни Вам, ни Вашим читателям, в особенности семейным, никогда не доведется очутиться в подобном положении - почти непосредственной близости смерти и с необходимостью притом решить вопрос, который стоял передо мной, а именно: как поступить мне, человеку семейному, в противоположность мистеру Уиптерсу, который не был "обременен"?

[Просьба к читателю - читать без пропусков! - М. Т.]

Стратегия и месмеризм

Чтобы выгадать время на размышление и в надежде мнимой покорностью обрести личную свободу, чтобы хотя бы иметь возможность кликнуть на помощь или, обманув бдительность Уинтерса, не прибегая к малодушному бегству, ускользнуть из его рук, я решил написать подобие опровержения, предварительно про себя положивши:

во-первых - старательно избегать действий, которые могут быть истолкованы как попытка достать оружие, каким бы оскорблениям в дальнейшем этот человек, по собственной вине впавший в бешенство, меня ни подвергал, ибо в этом сочетании сквернословия, богохульства и бранных эпитетов я видел не одну распущенность, а совершенно определенную, хорошо обдуманную цель. "В глазах всех птиц напрасно расставляется сеть"1. Поэтому, как, впрочем, и до того, как я принял данное решение, - но тогда это было бессознательно, а теперь намеренно, - я держал руки подальше от карманов, все время на виду, по большей части обхватив ими колени.

1 ("В глазах всех птиц напрасно расставляется сеть" - стих из "Притчей Соломоновых" (библ.).)

во-вторых - не производить руками никаких движений, которые могли быть истолкованы как агрессивные с моей стороны.

в-третьих - в совершенстве овладеть собой и не давать своему негодованию вырваться наружу. Для этого прежде всего следовало овладеть своим духом. А для того чтобы овладеть духом, я усилием воли, подобно актеру на подмостках, вызвал у себя несвойственное мне обычно состояние и смотрел на все глазами вымышленного персонажа.

в-четвертых - испробовать на Уинтерсе, тихо и незаметно для него, месмерическую силу, которой я обладаю над известным типом людей и которая, как я имел случай убедиться, простирается и на низшие организмы, и притом даже в темноте.

Может быть, последние два пункта вызовут у иного читателя улыбку? Не дай вам бог очутиться в таком положении, когда до зарезу нужно выиграть шахматную партию, где ставкой - ваша собственная жизнь, - притом что у вас всего четыре фигуры на поле, считая и пешки, а противник сохранил все свои силы нетронутыми. Если же вы в такое положение когда-нибудь попадете и если притом обладаете сильной и всеобъемлющей волей - не отчаивайтесь! Даже если месмерическая сила не спасет вас до конца, она во всяком случае может помочь, - попробуйте! В данном случае я почувствовал, как в меня вливается сила, а значит - ибо таков закон равновесия в природе - Уинтерс соответственно ослаб. Будь у меня больше времени, я уверен, что он ни разу не ударил бы меня даже.

Для того чтобы принять такое решение, требуется время, так же как для того, чтобы писать о нем. Впрочем, я время это выгадал, пока сидел над своим опровержением, набросав его для начала карандашом и исправляя до тех пор, покуда не остался им доволен: я добивался того, чтобы оно, сохраняя видимость уступки, в то же время представило бы мистеру Уинтерсу правду в неприкрашенном виде. Сделавши черновик, я его переписал чернилами, и вот его окончательный вид (изменения, которые я внес, переписывая его, незначительны).

Опровержение

Филипу Линчу,
редактору голдхиллских "Новостей"

До моего сведения дошло, будто генерал Джон Б. Уинтерс усмотрел в нижеследующей заметке (вклейка), помещенной в январском номере "Народного трибуна", прямые обвинения, якобы предъявленные мною лично ему лично, и что он желает, чтобы я от них отрекся.

Во уважение к его просьбе сообщаю, что, хотя мы с мистером Уинтерсом по-разному смотрим на вещи, однако, приняв во внимание его болезненную чувствительность к вышеупомянутому вопросу, я настоящим заявляю, что не убежден в обоснованности этих так называемых "обвинений" и надеюсь, что тщательное расследование окончательно их опровергнет.

Конрад Виганд

Голд-Хилл, января 15-го,

1870 г.

Затем я прочитал вслух свое заявление и передал его мистеру Линчу, на что мистер Уинтерс сказал:

- Это не годится и никак меня не устраивает. - И, обернувшись к мистеру Линчу, спросил: - Что вы скажете?

- Признаться, я не вижу тут никакого опровержения.

- Я тоже, - сказал Уинтерс. - Собственно говоря, это еще один плевок в лицо. Мистер Виганд, вам придется еще поработать! Неужели вы думаете, что такому человеку, как вы, удастся провести такого человека, как я?

- Сэр, я только в такой форме могу написать опровержение.

- Сэр, вы ошибаетесь! И если вы осмелитесь еще раз повторить то, что вы сказали, вы сделаете это на свой риск, потому что, клянусь таким-то, сэр, я изобью вас до полусмерти, а может, и более того! Итак, соизвольте понять, что я требую, чтобы вы подписали заявление, составленное совсем не так!

- Мистер Уинтерс, я отнюдь не хочу вас раздражать, но вместе с тем мне совершенно невозможно написать его иначе. Если вы намерены принудить меня подписать какой-либо документ, то извольте продиктовать его Филипу Линчу, и тогда я, если только найду возможным, подпишусь под вашими словами, однако такого заявления, какое вы от меня требуете, я подписать не в силах. Уверяю вас, сэр, что не шучу.

- Вот что, сэр. Пора кончать волынку - я и так порядком провозился тут с вами! Я поставлю вопрос несколько иначе. Вам известно, что эти обвинения (указывая на газету) ложны?

- Нет.

- Вам известно, что они основаны на фактах?

- Лично я не имел возможности убедиться в том.

- Почему ж вы их у себя напечатали в таком случае?

- Потому что, если воспринимать их правильно, в контексте, то окажется что то, что вы принимаете за обвинения, на самом деле суть серьезные и дельные предложения, высказанные в ответ на запрос корреспондента, собравшего ряд загадочных фактов.

- Разве вам не известно, что мне известно, что все это не более чем клевета?

- Если так, то почему бы вам не опровергнуть ее и самому не потребовать расследования?

- По-вашему, вы имеете право заставлять меня заниматься опровержением всякой чуши, какую вам угодно у себя пропечатать?

Насколько я помню, я оставил этот вопрос без ответа.

- Довольно болтовни, однако, - продолжал он. - Я требую окончательного ответа: вы автор этой статьи или нет?

- Честь не дозволяет мне назвать истинного ее автора.

- Но вы ее видели, прежде чем она пошла в набор?

- О да, сэр.

- И вы сочли возможным ее печатать?

- Разумеется, сэр, иначе я бы ее не пропустил. Об авторстве я ничего не могу сказать, что же касается публикации, то тут я целиком и полностью признаю себя ответственным.

- Так вы отказываетесь от нее или нет?

- Мистер Уинтерс, если мой отказ подписать такой документ и в самом деле повлечет за собой все, на что вы тут намекали, я попросил бы у вас несколько минут, чтобы помолиться.

- Молиться?! Так-то вас и так! Молиться надо было раньше - тогда, когда вы писали ваши такие-то и такие-то лживые донесения. Так подпишете или нет?

- Я уже сказал.

- То есть вы продолжаете упорствовать?

- Да, сэр.

- Так получайте же!

Тут, к великому моему изумлению и немалому облегчению, он извлек не дубинку и не пистолет, а сыромятный ремень. Этим ремнем он хлестнул меня по левому уху сверху вниз, чуть не оборвав его, следующий удар пришелся по боковой части черепа. Затем он отошел, чтобы лучше нацелиться, и я этим воспользовался, чтобы наконец встать на ноги, всей душой сожалея, что человек, рожденный достойным, сильным и благородным, вследствие соблазнов, осаждающих всякого в нашем штате, неудачных знакомств и неправильного направления мыслей может так низко пасть, чтобы испытывать своеобразное удовлетворение от применения грубой физической силы, - впрочем, остается уповать на прогресс и развитие, и я надеюсь, что придет пора, когда Джон Б. Уинтерс будет в состояний оценить мои чувства.

Он продолжал наносить мне удары изо всех своих могучих сил, пока не дошел до полного изнеможения и одышки. Я продолжал придерживаться своей системы пассивной обороны, действуя руками лишь настолько, насколько этого требовала необходимость защитить голову и лицо от дальнейшего увечья. Сама боль, причиняемая ударами хлыста, была, конечно, преходяща, к тому же одежда в той же степени притупляла остроту ударов, в какой в настоящее время скрывает следы, которые последние оставили на моем теле.

Я уже думал, что он совсем кончил, как вдруг, потрясая под самым моим носом рукоятью орудия моего избиения, он стал заверять меня, если я правильно его понял, что это еще не все, прибавив, что, если я посмею упомянуть его фамилию в печати, в своей ли газете, или другом каком периодическом издании, он отрежет мне левое ухо (мне кажется, он не шутил!) и в таком виде отпустит меня к родным, дабы я служил живым предостережением всем несчастным щенкам, имеющим охоту шантажировать джентльменов и портить им репутацию. Причем, прибавил он, на этот раз он уже изберет не ремень, а нож.

С этими словами он покинул комнату, а мистер Линч, кажется, еще в ней оставался, так как я помню, как опустился на стул рядом с ним и воскликнул:

- Это сумасшедший, совершенно сумасшедший... Этот шаг его погубит... это ошибка, и с моей стороны было бы неблагородно, несмотря на то, что он со мной столь дурно обошелся, выставлять его на публичный позор, не дав одуматься. Я на стану торопиться.

- Уинтерс в самом деле вне себя сейчас, - подтвердил мистер Линч, - в обычном же своем состоянии это превосходный человек. Он, например, сообщил мне, что не вышел вам навстречу, желая избавить вас от лишнего унижения - быть подвергнутым порке на людях.

Полагаю, что неосторожное замечание Филипа Линча говорит о том, что мистер Уинтерс предварительно ознакомил его со своими намерениями, каковы бы они ни были, - во всяком случае, с намерением оказать на меня физическое воздействие; предоставляю, впрочем, другим судить, сколь достоин порицания журналист, согласившийся заманить слабого, миролюбивого человека, противника насилия и притом такого же издателя, как он сам, к себе в дом, где его должны были подвергнуть в лучшем случае ударам ремня, - и все это только за то, что он опубликовал факты, буквально навязшие на зубах у девяти человек из десяти, включая сюда и женщин.

В процессе составления данного отчета мне в голову пришли две возможные теории, объясняющие примечательное сие покушение:

Первая. Не исключено, что он просто-напросто хотел получить от меня признания, которые по характеру своему дали бы ему возможность, имея при этом деньги и общественное влияние, засадить меня в тюрьму по обвинению в клевете, Впрочем, это не очень вероятно, ибо заявление, сделанное под влиянием угроз либо насилия, законом во внимание не принимается и, во всяком случае, может быть в суде удовлетворительным образом разъяснено. Надо полагать, что заявление, которого от меня так упорно добивались, предназначалось для каких-нибудь иных целей.

Вторая. Эта теория отдает ужасом преднамеренного убийства настолько, что я даже с радостью отказался бы излагать ее, если бы не считал, что, поскольку со мной решено покончить в наикратчайший срок, моя прямая обязанность сделать все от меня зависящее, прежде чем пробьет мой час, хотя бы для того, чтобы указать тем, кто останется после меня, способ подорвать власть аристократов и той клики, чьими стараниями граждане Невады лишились не только свободы, но и своего гражданского достоинства. Не выдвигая данную гипотезу в качестве официального "иска", я все же полагаю, что, будучи американским гражданином - даже в стране, находящейся во власти Шаронов и Уинтерсов, - я имею право мыслить и высказывать свои мысли как по поводу зверского нападения (тем более что лично являлся объектом его), так и любого другого уродливого явления нашей жизни. Излагаю нижеследующее как предположение, которое может объяснить соответственным властям и народу, представителем которых упомянутые власти должны бы являться, достоверно доказанный и тем не менее исполненный мрачной таинственности факт. Вот предположительный план покушения:

во-первых - терроризировать меня, доказав мне мою беспомощность, с помощью угроз, которые закон, возможно, и не счел бы за таковые;

во-вторых - внушить мне, что я могу сохранить свою жизнь, лишь написав или подписав определенное заявление, которое - если не предпослать ему особого комментария - меня лично заклеймило бы пожизненным позором, а семью обрекло бы на нужду, бесславие и унизительную необходимость прибегнуть к покровительству богачей;

в-третьих - размозжить мне череп, как только я подпишу заявление, дабы воспрепятствовать мне в даче последующих разъяснений, которые могли бы избавить меня от позора.

в-четвертых - вынудить Филипа Линча присягнуть в том, что Джон Б. Уинтерс якобы убил меня в порядке самозащиты, ибо в случае признания Джона Б. Уинтерса виновным, Линча привлекли бы к суду как соучастника. Если в самом деле замысел Джона Б. Уинтерса был таков, как я его представляю, то единственно что спасло меня от неминуемой гибели - это упорный отказ дать свою подпись, хотя я искренне тогда думал, что своим отказом санкционирую свой смертный приговор.

Знаменательное утверждение мистера Уинтерса, будто он из одной лишь жалости пощадил меня в предыдущую среду, доказывает, что первоначально он не был намерен выпустить меня из комнаты живым; и я не знаю, чему приписать свое чудесное избавление: месмеризму, либо другим невидимым влияниям? Чем я более размышляю об этом, тем вероятнее кажется мне приведенное мной тут чудовищное предположение.

Я бы охотно избавил как мистера Уинтерса, так и читающую публику от вышеприведенных сообщений, если бы сам мистер Уинтерс хранил молчание, но так как он лично высказывался по этому поводу и, кроме того, повинен в том, что факты - в сильно искаженном виде - просочились в голдхиллские "Новости", мой долг - прежде всего по отношению к себе, а затем и к обществу и ко всей независимой и свободной прессе Америки и Великобритании - представить правдивый отчет о том, что даже голдхиллские "Новости" и те назвали "безобразным делом", выражая при этом глубокое сожаление по поводу некоторых ошибок в изложении фактов, происшедших якобы по вине телеграфа (любопытно бы узнать, кто принимал эти телеграммы?).

Даже если генерал Уинтерс в силу ряда соображений не посчитает благоразумным лишить меня жизни в ближайшее время, после появления настоящей статьи в печати, я не сомневаюсь ни на минуту (учитывая своеобразные его взгляды на мое право - которое он отрицает - критиковать его действия) в том, что он в конце концов решит предать меня насильственной смерти, хотя до осуществления его намерения, может быть, пройдет еще много лет. Несмотря на это, лично я не питаю к нему какого бы то ни было недоброжелательства. И надо полагать, что если У. К. Ралстон, Уильям Шарон и прочие заправилы сан-францискской клики горнопромышленников решат, что изо всех людей в нашем штате вместе с Калифорнией ген. Джон. Б. Уинтерс - наиболее подходящая кандидатура для того, чтобы вершить дела "Осы", он безусловно - покуда больше половины акций этой компании не будет в моих руках - останется на своем теперешнем посту.

При всем том я искренне призываю всех, кто имеет сведения о злоупотреблениях, которые возможно устранить путем гласности (и желали бы предать эти злоупотребления гласности, если бы могли чувствовать себя уверенными в том, что имена их сохранятся в тайне при любом давлении), связаться с "Народным трибуном", - ибо, покуда я жив и покуда у меня хватит средств, чтобы выпускать газету, я не намерен прекращать своих попыток воскресить свободы в нашем штате, противостоять угнетению и работать на благо общества и пашой богом созданной планеты.

Конрад Виганд

[Право, жаль, что шерифа так и не впустили, ибо здравый смысл должен был бы подсказать генералу милиции и редактору крупной газеты, что заслуженное наказание, которому они подвергли этого тщедушного, слабоумного младенца, необходимо было произвести именно на улице, чтобы дать бедняга шанс улизнуть. Когда газетчик клевещет на гражданина или марает его имя на основании непроверенных слухов, он заслуживает порки даже если он "противник насилия" и замухрышка. Все же благородный человек, на месте его врагов, дал бы возможность этому агнцу убраться подобру-поздорову. - М. Т.]

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://s-clemens.ru/ "S-Clemens.ru: Марк Твен"