предыдущая главасодержаниеследующая глава

"Полулошадь, полуаллигатор"

В "Деревенских жителях, 1840-43" Твен вспоминает, что в дни его юности жители Ганнибала читали книги Вальтера Скотта, Купера, Байрона, Диккенса. Впрочем, не меньшей популярностью пользовались тогда модные "подарочные" альманахи, где печатались религиозно-сентиментальные стишки и совершенно неправдоподобные рассказы.

Сэмюел Клеменс не любил Купера и Скотта; он проявлял мало интереса к английской поэзии.

В школьные годы, или во всяком случае вскоре после завершения учебы у Досона, он познакомился с "Дон Кихотом" Сервантеса, а также с некоторыми книгами Свифта, Гольдсмита и Диккенса (отрывки из "Холодного дома" даже появлялись в газете Ориона Клеменса).

Свифтовская сатира была "близка Твену на протяжении почти всей жизни. Он ценил только те произведения Гольдсмита, в которых ощущались сатирические тенденции. Сентиментально-идиллические мотивы в творчестве английского писателя вызывали у него раздражение. Очень сложным было отношение Твена к Диккенсу: он ценил произведения великого английского реалиста, безусловно, многому научился у него и вместе с тем находил диккенсовский юмор недостаточно острым.

Мальчика Сэма Клеменса больше всего, пожалуй, влекли произведения особого склада. Это не были книги классиков. Они не издавались в роскошных переплетах. Их не рекомендовали учителя и не расхваливали критики.

Речь идет о простонародной юмористике.

На пристани, в ожидании парохода, у дверей лавок на Главной улице, где люди часто собирались, чтобы отдохнуть и перекинуться словцом, в семейном кругу, когда заканчивался рабочий день, ганнибальцы передавали из уст в уста рассказы, рожденные фантазией народа.

Еще в незапамятные времена индейцы в Америке создали великолепные сказания о героических делах своего народа. О трагической судьбе невольников повествует фольклор многострадальных американских негров. В сказках и песнях они отдали должное лучшим, самым отважным своим собратьям, посмевшим бросить вызов истязателям.

Героическая тема получила развитие и в народном творчестве белых американцев. Известно немало легенд, в которых воспеты подвиги борцов за свободу, защитников слабых и угнетенных, победителей природы, полубогов, переделывающих облик земли.

В образах великана Поля Беньяна или, например, негра-силача Джона Генри безыменные рассказчики воплотили свободолюбие народа, веру в его силы, жажду общественно полезного труда.

Дух Беньяна живет в некоторых произведениях великого американского поэта Уолта Уитмена, а от Джона Генри тянутся нити к новой поэзии американских негров.

О Поле Беньяне рассказывают, что он по своему желанию создавал реки и пустыни. Захочет Беньян - и выроет целый залив, захочет - перенесет гору на новое место, где ему нужен наблюдательный пункт. Он могуч, как природа Запада. В сказаниях о Беньяне встречается и комический элемент. Но прежде всего Беньян воплощает дерзость людей, мужественно проникавших в глухие уголки, где пришельцев встречали страшные метели и песчаные бури.

В американской народной поэзии героическое начало, пожалуй, было ведущим. Но о фольклорной прозе этого сказать нельзя.

Народ Америки создал гораздо больше рассказов, проникнутых юмором и даже издевкой, нежели легенд, воспевающих героические деяния. Псевдогероика занимает не менее, а, пожалуй, более видное место в американском фольклоре, чем подлинная героика.

В большинстве стран Европы народное творчество возникло в седой древности. В новых, заокеанских, краях фольклор (во всяком случае, фольклор белых обитателей страны) получил развитие в условиях буржуазного уклада. В Америке, где так силен был дух индивидуализма, народ чаще всего создавал насмешливые рассказы о себялюбцах и жуликах, о фальшивых героях, хвастающих подвигами, на которые они на самом деле не способны.

Впрочем, нельзя сказать, что американский юмористический фольклор всегда носит характер сознательного обличения. Кое-что даже в отрицательных персонажах комических рассказов нравилось как повествователям, так и их слушателям. Уж очень хорошо у этих пройдох был подвешен язык, уж очень хитро эти ловкачи обводили вокруг пальца деревенских жителей!

Еще в детстве и юности от матери, дядя Куорлза, товарищей по школе, друзей - типографских учеников, а то и просто от первых встречных, попавшихся на улице, негров и переселенцев, Сэмюел Клеменс воспринял много комических рассказов. Это были повествования об изворотливых проходимцах, речных матросах - мастерах кулачного боя, провинциальных политиканах, которые не полезут в карман за словом, а также и о "простаках", которые не уступят по уму самым важным персонам. Вероятно, от Куорлза Твен впервые услышал историю о том, как двое провинциалов поспорили, чья лягушка прыгнет выше, и как один из спорщиков здорово надул другого.

На Миссисипи были в ходу рассказы о матросе и бурлаке Майке Финке. Он порою совершал жестокие поступки, дурно обращался с женой, но многие находили нечто привлекательное в его лихом характере.

Чего только не рассказывали о нем!..

Вообще в западных областях страны любили придумывать такое, что заставляло "изнеженных франтов" из восточных штатов просто открывать рты от удивления. Рассказчики соревновались в умении сочинять как можно более невероятные, поистине сногсшибательные, даже абсурдные истории. Преувеличения следовали одно за другим бесконечной чередой.

Финка, как и Беньяна, порой изображали существом сверхчеловеческих масштабов. Но в Финке-"великане" было нечто смешное. Ведь этот матрос - человек весьма невысокого морального уровня, он нагл и хвастлив. Нереальность его претензий на героизм бросается в глаза. В описании и Финка и близких ему людей ощущались весьма заметные насмешливые интонации. Про дочь Финка рассказывали, например, что она умеет одновременно и свистеть, и кричать, и есть - такой уж у нее большой рот.

Однако самым известным персонажем американского комического фольклора к середине века стал Крокет. Рассказы о нем получили наибольшее распространение в западных областях страны, и в том числе в штате Миссури.

Расцвет "крокетианы", как и всего американского комического фольклора, приходится как раз на те годы, когда мальчик Сэмюел Клеменс из городка Ганнибала начал вглядываться в жизнь.

Дейвид, или Дейв, Крокет был, можно сказать, близким соседом Марка Твена: он вышел из глухих уголков западного Теннесси. Человек, носивший такое имя, действительно существовал. Еще в 20-х годах прошлого века Дейвид Крокет получил довольно широкую известность как член законодательной палаты в Вашингтоне и шутник-эксцентрик.

Вначале Крокет поддерживал Эндрью Джексона, в котором сотни тысяч американских фермеров видели борца против попыток банкиров и фабрикантов захватить власть в стране. За это Крокет подвергся насмешкам в антиджексоновской печати. Позднее он стал выступать против Джексона и испытал немало неприятностей от газет джексоновского толка.

В сотрудничестве с журналистом Чилтоном Крокет сочинил "Автобиографию", с ее помощью он рассчитывал вновь завоевать утраченное им доверие рядовых американцев. В "Автобиографии" Крокета немало небылиц, откровенного вранья.

Необузданным хвастовством Крокет нередко пользовался для того, чтобы свести на нет явные преимущества политических противников. У его соперника очаровательная улыбка. Что поделать... Он, Крокет, конечно, уродлив, и улыбка у него ужасающая. Но стоит ему ухмыльнуться, глядя на какого-нибудь зверька в лесу, и тот падает как подкошенный. Однажды - это было в сумерках - Крокет увидел зверька на дереве и начал улыбаться в обычной своей манере. На зверька это почему-то не действовало. Тогда Крокет засмеялся ужасающим смехом. Зверек как ни в чем не бывало продолжал торчать на дереве. Оказалось, что Крокет принял за зверька какой-то сучок. Когда он присмотрелся поближе, то увидел, что с сучка этого слезла кора. Сучок был совсем гол - такой силой обладала улыбка Крокета.

Много комически нелепого писали о Крокете еще при его жизни разные газеты - дружественные и недружественные. В 1832 году была напечатана, например, насмешливая заметка следующего содержания: "Президент уполномочил Дейвида Крокета из Теннесси взобраться на Аллеганские горы, поймать комету, когда она приблизится к земле, и оторвать у нее хвост, чтобы она не спалила весь мир".

В середине 30-х годов Крокет умер. Один за другим стали появляться "крокетовские альманахи", в которых рассказывались еще более нелепые и смешные истории об этом "герое". Вместе с тем образ Крокета стал достоянием народа - комическими сказаниями о нем охотно обменивались матросы на баржах, охотники во время привала или просто соседи по ферме.

Облик Крокета, такой, каким он сложился в сознании миллионов американцев, ясно вырисовывается уже из ответа на простой вопрос: "А кто ты такой?" Крокет отвечает, что он "полулошадь, полуаллигатор", может "перескочить через реку Огайо" и ездит "верхом на молнии".

В "Альманахе Дейва Крокета", изданном вскоре после смерти "полковника", как его иногда называли, приводится речь, будто бы произнесенная Крокетом перед коллегами по палате представителей. Есть в этой речи сатирический элемент. "Конгресс бесплатно предоставляет своим членам лимонад, а расходы проводит по графе "канцелярские принадлежности"! - восклицает Крокет. - Я предлагаю, чтобы нам выдавали виски, и пусть это называется "топливом".

Прежде чем выступить со своим насмешливым предложением. Крокет представляется членам конгресса в обычном комически хвастливом тоне. У него, Крокета, самая бешеная лошадь, самая красивая сестра, самая уродливая собака и самое верное ружье во всей округе. "Мой отец может поколотить любого человека в Кентукки, а я могу поколотить моего отца. Я могу переговорить любого человека в палате представителей, даже если он начнет за два часа до меня". Крокет бегает быстрее, ныряет глубже и выходит из воды более сухим, нежели любой другой парень по эту сторону "большого болота" (то есть Атлантического океана).

Образ Крокета приобретал все более гигантские, порою даже космические масштабы; хвастовство этого "героя" теряло последнюю видимость связи с реальностью. Крокету приписывали утверждение, что он может высечь огонь из руки, поднять пароход на плечо, осушить Миссисипи до дна, чтоб утолить жажду. Он пьет царскую водку, то есть смесь кислот, и в состоянии проглотить целого человека, не поперхнувшись, если только у него не торчат уши, а "голова смазана маслом".

Не легко выяснить, сам ли Крокет, деревенские ли врали или профессиональные юмористы из Нэшвиля штата Теннесси, где издавалось особенно много "крокетовских альманахов", ответственны за те или иные элементы "крокетианы". Во всяком случае, "крокетовский" юмор - это "дикий юмор", как выражаются американцы. В основе его - комические гиперболы, нелепица, возведенная в принцип, гротеск, не знающий границ.

Изредка в историях о Крокете звучит что-то напоминающее Поля Беньяна. "Крокетиана" не была чужда поэзии.

Однажды в очень холодную зиму Земля примерзла к оси, а Солнце застряло между двумя кусками льда. Все в природе застыло. Но Крокет не дал Земле и Солнцу погибнуть. Он сразу же взялся за дело и освободил Землю из плена. Она крякнула и снова начала двигаться. "Солнце тоже отправилось в путь во всей своей красе, - рассказывает Крокет, - приветствуя меня таким вихрем благодарности, что я чихнул. Ну что ж, прикурил я свою трубку от верхушки Солнца, вскинул медведя на плечо и отправился домой. А по дороге показывал людям, как выглядит свеженький дневной свет - ведь в кармане у меня был кусочек зари".

В западных областях страны изощренное хвастовство культивировалось самым широким образом. Хвастливыми выкриками иные пытались прикрыть страх перед противником, перед жизнью. Трусы стремились заменить словесным поединком подлинную схватку. Порою хвастовство носило осознанно шутливый характер. А шутка помогала людям мужественно встречать беду, подбадривала их в трудные минуты.

На Миссисипи порою разыгрывались целые состязания в хвастовстве.

Один матрос скажет:

- Я человек, я лошадь, я целая упряжка, я могу уложить кого угодно во всем Кентукки, клянусь богом!

Другой:

- Я полулошадь, полуаллигатор, могу уложить любого человека по всей Миссисипи!

Позднее сам Марк Твен запечатлел в "Жизни на Миссисипи" образный язык матросов с Миссисипи, которые, хвастая воображаемой силой, пускают в ход самые фантастические гиперболы и, подобно Крокету, выходят (в своем воображении) на космические просторы, где и совершают свои "подвиги".

Один из матросов кричит: "Я почесываю голову молнией и убаюкиваю себя громом!.. Я накладываю ладонь на солнце - и на земле наступает ночь; я откусываю ломти луны и ускоряю смену времен года; только встряхнусь - и горы рассыпаются. Созерцайте меня через кусок кожи - не пробуйте взглянуть простым глазом!"

В годы, когда в печати появлялись первые пробы пера Сэмюела Клеменса, развивался не только американский комический фольклор. Как раз тогда в Америке стали завоевывать известность многие профессиональные литераторы, выступавшие с юмористическими произведениями, в которых ощущалось нечто специфически американское.

Разумеется, юмора было немало в Америке и до твеновских времен. Насмешкой пропитаны народные легенды и частушки, комические поэмы и памфлеты эпохи борьбы американцев за независимость. Оружием сатиры боролся с английскими колонизаторами революционный поэт и публицист Филипп Френо. Этим оружием пользовался он (а также другой революционный поэт - Барло) и в схватке с реакционерами внутри страны после возникновения Соединенных Штатов.

Первый крупный американский новеллист Вашингтон Ирвинг был мастером шутки, изящного, хотя, пожалуй, и не очень глубокого юмора. Есть элементы комического в произведениях Натаниэла Готорна. Даже в мрачном творчестве Эдгара По встречаются прожилки юмора.

И все-таки до 40-х годов XIX века американская литература была не очень-то богата оригинальным, сочным, подлинно национальным юмором.

В десятилетия, непосредственно предшествовавшие Гражданской войне Севера и Юга (это был период резкого усиления народной борьбы за землю и против рабства), юмористическая литература в США ракетой взвилась ввысь.

Подъем ее был связан в немалой степени именно с развитием демократических настроений в стране, с усилением интереса к жизни обыкновенных, ничем как будто не примечательных обитателей Америки.

В 30-х и 40-х годах прошлого века в Нью-Йорке, Бостоне и некоторых других городах возникли юмористические журналы, издававшиеся довольно большими тиражами. Издатели начали наводнять всю страну сборниками смешных рассказов и "комическими альманахами". Юмор завладел и газетой. Все больше места на газетных полосах занимали шутки, анекдоты, фельетоны, юмористические рассказы.

Что и говорить, в подобной юмористике было много примитивного, грубого. По убеждению "солидных" граждан и, в частности, критиков, юмористические журналы и книжки издавались главным образом для полуграмотных провинциалов, деревенских невежд. Пестрые обложки и рисунки сомнительного качества, серая бумага и скверная печать не вызывали к этой литературе доверия. Однако в таких анекдотах, комических скетчах и рассказах так или иначе сказывалась правда жизни.

Юмористы изображали повседневную жизнь рядовых фермеров и ремесленников, охотно рисовали болтливых кумушек и отупевших от одиночества хуторян, сорванцов мальчишек и стариков с их забавными причудами.

В пародиях, комических скетчах, рассказах и газетных фельетонах то и дело проявляло себя сатирическое начало. Писатели высмеивали жадных богачей, бесчестных политиканов, жуликов, зазнаек, лицемеров, людей с претензиями на аристократизм и т. д.

С произведениями Гупера, Лонгстрита, Смита, Дерби, Галибортона, Шиллабера, Уичер, а также многих других юмористов Сэмюел Клеменс знакомился по "комическим альманахам", юмористическим журналам, таким, как "Дух времени" или "Саквояж", и по газетам.

Как и каждый редактор, Орион Клеменс получал много разных изданий в обмен на свою газету. И в изданиях, приходивших в Ганнибал из разных мест, наборщик Клеменс прежде всего, пожалуй, вылавливал анекдоты, юмористические письма и сценки. Они были обычно написаны ломаным, исковерканным языком, который сам по себе вызывал смех или, во всяком случае, должен был его вызывать.

Стоя у наборной кассы, Сэмюел Клеменс, вероятно, не раз трудился над "документами" (так именно они и назывались) "майора Джека Донинга", простодушного и вместе с тем хитрого фермера, и уморительными рассказами янки Сэма Слика.

Донинг говорит о высокопоставленных лицах из Вашингтона, точно о своих деревенских приятелях. Создатель этого образа Сиба Смит высмеивает законодателей сомнительной честности, лицемерных политиканов. Коробейник Слик, рожденный фантазией юмориста Галибортона, ходит из деревушки в деревушку, из дома в дом, подмечает, как живут люди, как они ссорятся и дружат, он знает их слабости и недостатки.

Писательница Уичер нарисовала образ вдовы Бедот, обитательницы американского захолустья, живущей мелкими интересами своей округи. Многим похожа на нее миссис Партингтон - создание Шиллабера. А в этой кумушке, которая испытывает немало огорчений от шалуна Айка, есть кое-что общее с тетей Полли, известной всем по повести Твена "Приключения Тома Сойера".

В творчестве "западных" писателей было еще больше выдумки, юмористической фантастики, нежели в рассказах Шиллабера и других юмористов из восточных штатов США. В значительной мере это был юмор старателей, лесорубов или матросов, всегда готовых поиздеваться над зазнайками с "востока", которые кичатся своими манерами, своей цивилизованностью, но ничего не стоят по сравнению с "настоящими мужчинами" и верят всяким небылицам.

Много комического было и в театральных представлениях, которые довелось видеть Сэму Клеменсу в юности. Время от времени в Ганнибале появлялись бродячие актеры, привозившие классический репертуар. Но юному наборщику Сэму лучше всего запомнились представления, которые давали в городке белые актеры, игравшие негров. Это были комические представления. Такой "негритянский" театр появился в США незадолго до рождения Твена и быстро приобрел большую популярность. Актеры, у которых лица были выкрашены в черное, пародировали ссорящихся негров, высмеивали современные моды, пели, обменивались шутками. В своем стремлении смешить зрителя они не знали удержу. Это была самая откровенная клоунада. Твен вспоминает: "Тогда носили высокие воротнички, и актер выходил в воротничке, закрывавшем чуть ли не всю голову..." Писатель приводит образец комического диалога, пользовавшегося успехом у публики. Актер рассказывает о пережитой им буре. Его спрашивают: как же он и его попутчики не умерли с голоду, когда вышла провизия?

- Мы ели яичницу.

- Вы ели яичницу? Где же вы брали яйца?

- А во время шторма наше судно так и неслось.

Шутки и каламбуры вызывали смех у миллионов соотечественников Твена. Их любил Линкольн.

Такой юмор впитывал в себя с детства и будущий писатель.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://s-clemens.ru/ "S-Clemens.ru: Марк Твен"