предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXI. Руфь в семинарии. Новые друзья, новые удовольствия

Unusquisque sua noverit ire via.

Propert., Eleg., II, 251.

1 (Пусть каждый идет по пути, который избрал себе сам. Пропорций, Элегии, II, 25 (лат.)*)

* (Из второй книги "Элегий" римского поэта Секста Пропорция (49 - 15 гг. до н. э.))

   ...Так вознеситесь выше, 
Стремитесь к цели, бейтесь за свободу! 
Подруги, знанья - не родник запретный, 
Так пейте же, пока привычки рабства, 
Грехи кичливости и болтовни пустой 
И сплетен злых - не сгинут!*

* (Из поэмы английского поэта Альфреда Теннисона (1809 - 1892) "Принцесса" (1847))

"Принцесса".

Неизвестно, наука ли медицина, или всего лишь способ кормиться за счет человеческого невежества, - однако Руфь еще до окончания первого семестра поняла, что, помимо специальных знаний, ей нужны еще и многие другие, которых не найдешь в медицинских учебниках, и что без более основательного общего образования ей никогда не осуществить своих чаяний.

- А знает ли что-нибудь лечащий вас врач? - спросил ее однажды один старый и опытный медик. - Я говорю не о медицине, а о знаниях вообще. Достаточно ли он умен и образован в широком смысле этого слова? Если он ничего не знает, кроме медицины, то вполне возможно, что не знает и ее.

Лекции и утомительные лабораторные занятия уже начали сказываться на слабом здоровье Руфи, а лето принесло с собой только усталость и боязнь всякого умственного напряжения.

При таком душевном и физическом состоянии Руфи спокойствие и тишина отцовского дома и малозанимательное общество родных угнетали ее больше чем когда-либо.

Теперь она куда внимательнее читала восторженные письма Филиппа о его жизни на Западе и мечтала о таких же увлекательных приключениях, о встречах с людьми, столь непохожими на всех, кто ее окружает, и о которых Филипп писал ей то с добродушной усмешкой, то с нескрываемым презрением. Но зато он узнает мир со всем, что в нем есть хорошего и плохого, как и подобает всякому, кто хочет чего-либо добиться в жизни.

"Но что может сделать женщина, связанная по рукам и ногам условностями, традициями и обычаями, из которых почти невозможно вырваться?" - писала ему в ответ Руфь. Филипп подумал про себя, что когда-нибудь он приедет и все-таки освободит ее, но писать об этом не стал, так как инстинктивно чувствовал, что Руфь мечтает об ином избавлении и что ей надо на собственном опыте проверить, чего же хочет ее сердце.

Филипп отнюдь не был философом, но он придерживался старозаветной точки зрения: какие бы теории ни придумывала себе женщина, она рано или поздно примирится с мыслью о семье и браке. И он в самом деле знал одну такую женщину, - а более благородных натур, чем она, он никогда не встречал, - которая обрекла себя на одиночество и свято верила, что это и есть ее призвание, но растаяла от соприкосновения с теплом семейного очага, как тает снег под лучами солнца.

Ни своим домашним, ни друзьям Руфь ни разу не пожаловалась на усталость и не выразила сомнения и своей способности достигнуть намеченной цели. Но мать ясно видела, как ей трудно, - неизменная веселость и напускная бодрость Руфи не могли обмануть материнское сердце миссис Боултон. Мать понимала, что Руфи необходима перемена занятий и обстановки, и, возможно, надеялась, что такая перемена, дающая возможность более глубокого познания жизни, уведет Руфь с избранного ею тяжкого пути.

Поэтому с общего согласия было решено, что осенью Руфь поедет учиться в другой город. Она выбрала известную семинарию в Новой Англии. Филипп говорил ей, что там учатся и юноши и девушки и что программа почти равна университетской. Вот туда-то она и направилась в сентябре, начав второй раз за один я тот же год новую для нее жизнь.

Семинария была главной достопримечательностью Фолкила, городка с населением в две-три тысячи человек. В этом процветающем учебном заведении насчитывалось триста студентов и большой штат преподавателей, среди которых были и женщины. Длинный ряд старых, почтенных зданий семинарии выстроился вдоль тенистой городской площади. Студенты жили и столовались в частных домах, - и, таким образом, если семинария способствовала материальному благополучию города, то город делал все, чтобы студенты чувствовали здесь себя как дома и не лишались благотворного влияния семейного очага. Ведь влияние семейного очага принято считать благотворным.

По совету Филиппа Руфь поселилась в семье, которая - редчайшее исключение как в жизни, так и литературе - никогда не знала лучших дней. Может быть, стоит упомянуть, что семейство Монтегю должно было прибыть в Америку на "Мейфлауэре"1, но из-за болезни ребенка оно задержалось в Делт-Хейвне В Массачусетскую бухту их доставил уже другой корабль, и, таким образом, в отличие от потомков пассажиров "Мейфлауэра", их потомки не удостоились чести принадлежать к самозваной аристократии, ведущей свое происхождение от первых поселенцев. Не обремененные грузом этой мнимой знатности, представители рода Монтегю со дня высадки упорно трудились и ко времени нашего рассказа достигли столь высоких ступеней благополучия, каких никогда прежде не достигали. На протяжении двух столетий строгая пуританская мораль способствовала выработке их характера, но, сохранив моральную стойкость и чистоту, они сумели отбросить пуританскую узость взглядов ныне процветали в благодетельном климате современных веяний. Сквайр Оливер Монтегю - адвокат, удалившийся от дел и возвращавшийся к своей профессии лишь в особых случаях, - жил в старомодном новоанглийского стиля особняке, окруженном живой изгородью. Особняком он назывался потому, что стоял вдалеке от всякого жилья, среди широко раскинувшихся полей; от дороги к нему вела тенистая аллея, а из его окон, выходящих на запад, открывался чудесный вид на маленькое озеро, к пологим берегам которого опускались задумчивые рощи. Сам дом был простой, обыкновенный, зато достаточно обширный, чтобы предоставить множеству гостей бесхитростное, но радушное гостеприимство.

1 ("Мейфлауэр" ("Майский цветок") - название корабля, на котором в 1620 г. в Америку прибыли первые переселенцы, называвшие себя "пилигримами". Потомки ста двух переселенцев, прибывших на "Мейфлауэре", особенно кичатся своим происхождением от "древнейших американских родов")

Семейство Монтегю состояло из сквайра и его жены, двух старших детей - сына и дочери, живших своими семьями отдельно, сына, учившегося в Кембридже1, еще одного сына, посещавшего местную семинарию, и дочери Алисы, которая была примерно на год старше Руфи. Семья жила безбедно, не позволяя себе ничего лишнего и неизменно радуясь всякому скромному развлечению. Это была та золотая середина, которой люди так редко достигают, а достигнув, еще реже довольствуются, не желая большего.

1 (Кембридж - город в штате Массачусетс, близ Бостона, названный по аналогии с английским университетским городом, после того как здесь в 1636 г. был основан первый в Америке университет - Гарвардский)

Руфь не видела здесь той роскоши, как у себя дома, но культурные и духовные запросы этой семьи, а также широкий круг их интересов произвели на нее большое впечатление. Каждая комната в доме походила на библиотеку, всюду стояли книжные шкафы и полки, и на всех столах лежали новые книги и свежие номера газет и журналов. На залитых солнцем подоконниках стояли цветы, а на стенах висели со вкусом подобранные гравюры, среди которых яркими цветными пятнами выделялись картины, написанные маслом или акварелью; рояль был всегда открыт и завален нотами; повсюду виднелись заморские безделушки и фотографии - память о совершенных семьею путешествиях. Иногда считают, что отсутствие в доме расставленных по углам и полочкам сувениров - всяких разноцветных раковин, индийских и китайских божков и никому не нужных лакированных шкатулок - свидетельствует об отсутствии должного интереса к жизни других стран и народов, но, быть может, такое мнение ошибочно.

Так или иначе, в этот гостеприимный дом жизнь врывалась широким потоком: здесь всегда так охотно говорили о злободневных новостях, о новых книгах и авторах, о бостонском радикализме1 и нью-йоркской цивилизованности, о добродетельности конгресса, что мелким сплетням просто не было места. Все тут было так ново для Руфи, что она, казалось, попала в другой мир, где впервые испытала ощущение полной свободы и духовного подъема. И она с небывалым доселе удовольствием погрузилась в занятия; когда же ей нужен был отдых, она всегда находила его в кругу тех, кто собирался в милом ее сердцу доме Монтегю.

1 (...говорили... о бостонском радикализме. - В середине XIX в. Бостон был центром многих прогрессивных общественных течений, и прежде всего аболиционизма (борьбы за запрещение рабства и за освобождение негров))

"Странно, - писала она Филиппу в одном из своих редких писем, - что вы никогда не рассказывали мне этих очаровательных людях и только мимоходом упоминали об Алисе; а ведь она благороднейшая натура, такая самоотверженная, и душа всей семьи. Каких только талантов у нее нет, она все умеет! А ее сдержанный юмор, ее своеобразный взгляд на вещи! И притом всегда уравновешенна и часто даже серьезна, - таких умниц нигде, кроме Новой Англии, не найдешь! Мы с нею будем большими друзьями". Филипп же не находил в семье Монтегю ничего примечательного: он знает десятки таких девушек, как Алиса, думал он, но только одну такую, как Руфь.

Девушки сразу же подружились. Для Алисы Руфь шла своего рода открытием, порождением совершенно незнакомой ей среды: во многом сущий ребенок, во многом - чересчур взрослая; но нужно признаться, что Руфь в свою очередь иногда пыталась заглянуть в душу Алисы своими вдумчивыми серыми глазами и мысленно спрашивала: какая у нее цель в жизни, стремится ли она к чему-нибудь или ей достаточно просто жить как живется? Сама Руфь с трудом могла представить себе жизнь без какой-то определенной цели и не сомневалась, что уж она-то преодолеет все и станет врачом, как решила.

- Значит, ты знакома с Филиппом Стерлингом, - сказала однажды Руфь, когда девушки сидели за шитьем. Руфь - да простит ей бог - никогда не занималась рукодельем, да и за шитье старалась браться как можно реже.

- Да, мы с ним старые друзья. Когда Филипп учился в университете, он часто приезжал в Фолкил. А когда его однажды временно исключили, он жил здесь целый семестр.

- Исключили?

- Ну да, временно: у них там вышли какие-то неприятности. Его здесь все очень любили. А с моим отцом они просто подружились. Отец говорит, что у Филиппа голова набита всякой ерундой, потому он и попадает во всякие истории, но что он на редкость славный малый и со временем из него выйдет толк.

- А тебе не кажется, что он немного ветреный?

- Никогда об этом не думала, - ответила Алиса, подняв глаза на Руфь. - Конечно, как и все студенты, он постоянно влюблялся то в одну девушку, то в другую. Он, бывало, приходил ко мне поверять свои тайны, и настроение у него было очень скверное...

- А почему именно к тебе? - допытывалась Руфь. - Ведь ты моложе его?

- Право, не знаю. Он проводил у нас много времени. Однажды, во время пикника на берегу озера, моя сестра Милли чуть не утонула; он ее спас, рискуя жизнью. Ясно, что нам всем хотелось, чтобы он бывал у нас. А может быть, он думал, что раз он спас одну сестру, то имеет полное право обращаться за помощью к другой. Может быть...

Дело в том, что Алиса располагала всех к доверию, она никогда не выдавала чужих тайн и для всех находила слово участия. Бывают такие люди - все мы их встречали, - к которым человеческие сокровенные мысли, переживания и тревоги текут сами собой, как реки к тихому озеру.

Но поскольку эта книга - не история Фолкила или семейства Монтегю, хотя оба они вполне достойны такой чести, наше повествование не может уделить им слишком много места. Если читателю доведется побывать в Фолкиле, то ему, несомненно, покажут и дом Монтегю, где жила Руфь, и тропинку, по которой она ходила полями в семинарию, и древнюю церквушку с треснувшим колоколом.

Юная квакерша пользовалась всеобщей любовью в небольшом обществе Фолкила, и ни одно сколько-нибудь значительное событие или развлечение не обходилось без ее участия. Если бы даже обстоятельства не заставили жителей Фолкила впоследствии заговорить о Руфи, о ней все равно долго помнили бы: было что-то очень своеобразное в этой с виду бесхитростной и вместе с тем глубокой натуре, в способности Руфи по-детски веселиться, в ее приветливости и общительности, которая нередко сменялась сосредоточенной задумчивостью.

К удивлению Алисы, Руфь погрузилась в скромные светские увеселения Фолкила с увлечением, которое должно было быть чуждым человеку, из самых высоких побуждений посвятившему свою жизнь серьезному делу. Сама Алиса была очень общительна, но здешнее общество казалось ей мало интересным, а ухаживания благовоспитанных молодых людей вовсе не привлекали ее. Руфь, по-видимому, смотрела на вещи иначе, так как сначала она развлекалась просто из любопытства, потом с интересом - и наконец с самозабвением, какого от нее никто не ожидал. Вечеринки, пикники, лодочные гонки, прогулки при луне, походы за орехами в осенние леса, - по мнению Алисы, это был сущий вихрь удовольствий. Явная склонность Руфи к обществу симпатичных молодых людей, болтавших о всяких пустяках, служила Алисе бесконечной темой для шуток.

- Это что - все твои "вздыхатели"? - спрашивала она.

Руфь весело смеялась, потом опять становилась серьезной. И, может быть, думала о том, что, кажется, она сама не знает, чего хочет.

Попробуйте вырастить утку в самом сердце Сахары и потом принесите ее к Нилу: она непременно поплывет.

Когда Руфь уезжала из Филадельфии, никому и в голову не пришло, что она способна увлечься жизнью, столь непохожей на ту, о которой сама как будто мечтала, и при этом чувствовать себя счастливой. Да и кто может предсказать, как будет вести себя женщина при тех или иных обстоятельствах? Романисты потому обычно и терпят неудачи в своих попытках изобразить поведение женщины, что они заставляют ее поступать так, как при подобных обстоятельствах поступала какая-то известная им особа. В этом-то и ошибка: всякая женщина поступает по-своему. Именно потому, что поведение женщины всегда полно неожиданностей, она всегда - интереснейшая героиня романа и в собственных, и в чужих глазах.

Прошла осень, за ней - зима, и нельзя сказать, чтобы Руфь за это время успела отличиться в Фолкилской семинарии своими успехами; однако это ее ничуть не тревожило и ничуть не мешало ей наслаждаться сознанием того, что в ней пробудились какие-то новые, неведомые прежде силы.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://s-clemens.ru/ "S-Clemens.ru: Марк Твен"