предыдущая главасодержаниеследующая глава

А. Об ужасающей трудности нелегкого языка

    Достаточно крупицы знаний, чтобы
породнить весь мир.

Притчи, XXXII, 7.

В Гейдельберге я часто захаживал в кабинет редкостей и однажды привел его хранителя в восторг своим немецким языком. В тот день я изъяснялся только по-немецки. Он слушал меня с интересом и, когда услышал достаточно, сказал, что моя немецкая речь - настоящий раритет, даже "уникум", и что он охотно приобрел бы ее для своей коллекции.

Бедняга но подозревал, чего мне стоило достичь такого совершенства, иначе он понимал бы, что подобная покупка разорила бы любого коллекционера. Мы с Гаррисом уже несколько недель, не помня себя, долбили немецкие вокабулы, и хотя достигли многого, однако ценой невероятных усилий и трудностей: достаточно сказать, что нам за это время пришлось похоронить трех учителей. Люди, никогда не изучавшие немецкий, понятия не имеют, до чего он путаный.

Смею вас заверить, что такого безалаберного, бессистемного, скользкого и увертливого языка, как немецкий, во всем свете не сыщешь. Вас носит в этом хаосе, как щепку в волнах; а когда вы уже думаете, что нащупали твердую почву среди бултыхания и сумятицы десяти частей речи, вы, перевернув страницу, читаете: "Учащемуся необходимо усвоить следующие исключения". Пробегаете страничку до конца и видите, что исключений больше, чем примеров на самое правило. И снова вы за бортом - и в поисках нового Арарата вязнете в зыбучих песках неизвестности. Вот какую муку я претерпел и претерпеваю доныне! Каждый раз, как мне покажется, что из четырех загадочных падежей я выбрал единственно правильный, в мое предложение вторгается какой-нибудь замухрышка-предлог, обладающий, однако, чудовищной разрушительной силой, - и все летит вверх тормашками. Допустим, учебник спрашивает о местонахождении некоей птицы (учебнику всегда нужно знать то, что решительно никому не интересно): "Где птица?" - допытывается он. На каковой вопрос я должен ответить - опять-таки по учебнику, - что птица залетела в кузницу по причине дождя. Разумеется, ни одна уважающая себя птица в кузницу не залетит, но я обязан держаться учебника. Вот я и начинаю подбирать немецкие слова. Начинаю, конечно, с конца, как и полагается у немцев. И рассуждаю так: Regen (дождь) - слово мужеского рода, а может быть, женского или среднего; ладно, сейчас не время это выяснять. Итак, это либо der Regen, либо die Regen, либо das Regen, смотря по тому, что скажет словарь, когда я к нему обращусь. Предварительно же, в интересах науки, будем исходить из гипотезы, что Regen - мужеского рода. Итак, дождь - der Regen, но лишь при условии, если он дан в исходном положении, то есть только назван, но не дополняет и не объясняет другие слова, - иначе говоря, если он стоит в именительном падеже; но ведь дождь падает на землю и, как водится, лежит на ней лужами, а лежать - это "действие, указывающее на состояние" (по законам немецкой грамматики, лежать - тоже действие), и следовательно, тут требуется дательный падеж - dem Regen. На самом же дело здесь есть указание на переходное действие - дождь не просто лежит, он идет, и даже идет назло птице, а это означает движение, глаголы же, обозначающие движение, требуют после себя винительного падежа, и, следовательно, тут не dem Regen, a den Regen. Составив таким образом исчерпывающий грамматический гороскоп слова "Regen", я уверенно отвечаю учебнику, что птица залетела в кузницу wegen (по причине) den Regen. Но тут мой учитель вежливо осаживает меня, поясняя, что словечко "wegen", затесавшись в фразу, при всех условиях и: невзирая на лица ввергает предмет в родительный падеж, и птица, стало быть, забралась в кузницу "wegen des Regens".

 . В дальнейшем из еще более авторитетного источника я узнал, что и на это правило существует исключение, позволяющее говорить "wegen den Regen", - правда, лишь в особо указанных и трудно объяснимых случаях; но исключение это распространяется только на слово "дождь".

Существует десять частей речи, и с каждой хлопот не оберешься. Самое обычное рядовое предложение в немецкой газете представляет собой неповторимое, внушительное зрелище: оно занимает полгазетного столбца; оно заключает в себе все десять частей речи, но не в должной последовательности, а в хаотическом беспорядке; оно состоит из многоэтажных слов, сочиненных тут же, по мгновенному наитию, и не предусмотренных ни одним словарем, - шесть-семь слов наращиваются друг на дружку просто так, без швов и заклепок (разумей, дефисов). Такое предложение трактует о четырнадцати - пятнадцати различных предметах, каждый - в своем особом вводном предложении, причем несколько малых вводных включены в одно большое, как круглые скобки в квадратные; наконец, все большие и малые скобки заключены в скобки фигурные, из коих первая стоит в начале величественного предложения, вторая - на середине последней строчки, а уже за нею идет глагол, и только тут вы узнаете, о чем, собственно, речь; следом же за глаголом - как я понимаю, украшения ради - пишущий подсыпает с десяток всяких "haben sind gewesen gehabt haben geworden sein", и прочее и тому подобное, и только теперь импозантное сооружение завершено. Это заключительное "аминь" представляет собой нечто вроде росчерка при подписи: не обязательно, но красиво. Немецкую книгу читать не так уж трудно - надо только поднести ее к зеркалу или стать на голову, чтобы перевернуть порядок слов, - научиться же читать и понимать немецкую газету не способен, по-моему, ни один иностранец.

Впрочем, даже немецкая книга не свободна от увлечения вводными предложениями, хотя здесь они укладываются в несколько строк, и раз уж вы добрались до глагола, он кое в чем вам помогает - поскольку вы не все еще перезабыли.

Вот для примера фраза, позаимствованная мною из превосходного популярного романа, она заключает в себе небольшое вводное предложение. Я даю здесь буквальный перевод и ставлю в помощь читателю скобки и дефисы, хотя в подлиннике ни того, ни другого нет. Там вы полностью предоставлены самому себе - добирайтесь как знаете в потемках до отдаленного глагола.

"Когда же он на улице (в-шелку-и-бархате-щеголяющую-и-крикливо-по-последней-моде-разодетую) государственную советницу встретил" и т. д. и т. д.

Я взял это предложение из "Тайны старой девы" г-жи Марлит1. Оно построено по всем правилам немецкого синтаксиса; обратите внимание на то, как далеко отстоит глагол от операционной базы читателя. А вот в немецкой газете вы обнаружите глагол разве что на следующей странице; бывает, говорят, и так, что, нанизав колонки две эффективнейших вводных предложений и прочих прелиминариев, пишущий второпях и вовсе забывает о глаголе, - и получается, что читатель зря потратил, время и силы: его любознательность осталась неудовлетворенной.

1 (Я взял это предложение из "Тайны старой девы" г-жи Марлит. - Марлит - псевдоним немецкой романистки Евгении Ион (1825 - 1887), приобретшей популярность в широких бюргерских кругах своими многочисленными романами и рассказами, типичными для развлекательного чтива немецкого мещанства конца XIX в. Роман "Тайна старой девы" написал в 1868 г)

Наша литература тоже отчасти подвержена этой заразе: случаи заболевания вводными предложениями встречаются повседневно в наших книгах и газетах; но у пас это указывает на неопытность автора и некоторое затмение ума, тогда как у немцев это, по-видимому, свидетельство литературной изощренности и того фосфоресцирующего интеллектуального тумана, который выдает себя у них за ясность мысли. А между тем ни о какой ясности здесь не может быть и речи. У любого суда присяжных достанет соображения в этом разобраться. Какой ералаш в голове, какое несварение мозгов должно быть у человека, если, желая сказать, что кто-то повстречал на улице жену советника, он вдруг прерывает естественный ход событий, останавливает своих героев на полдороге и не дает им с места сдвинуться, пока не отбарабанит целый список того, во что героиня была одета. Это явная нелепость. Невольно вспомнишь зубного врача, который, наложив щипцы па ваш зуб и пригвоздив к нему все ваше внимание, вдруг пустится рассказывать бесконечный анекдот, прежде чем сделать роковой рывок. Вводные предложения в зубоврачевании и в литературе одинаково свидетельствуют о дурном вкусе.

У немцев встречается еще одна разновидность скобок: глагол делят па две части, из которых первая ставится в начале увлекательного пассажа, а вторая приберегается к концу. Трудно представить себе большую путаницу и неразбериху. Такие глаголы называются приставочными. Немецкая литература кишмя кишит приставочными глаголами. И чем дальше обе части глагола отскакивают одна от другой, тем больше доволен собой автор. Один из популярнейших глаголов этого типа reiste ab, что значит - уехал. Поясню на цитате из другого романа, - я перевел ее па английский, значительно сократив:

"Наконец чемоданы были уложены, и он - У - поцеловав мать и сестер и снова прижав к груди возлюбленную Гретхен, которая в своем простеньком кисейном платьице, с единственной туберозой в пышных волнах густых волос, неровным, спотыкающимся шагом спустилась по лестнице, все еще бледная от ужасов и волнений вчерашнего вечера, но мечтая еще хоть раз приникнуть к груди того, кого она любила больше жизни, - ЕХАЛ".

Однако не стоит задерживаться на приставочных глаголах. С ними всякое терпение потеряешь! А не послушаетесь моего доброго совета - не миновать вам размягчения мозга или затвердения. Личные местоимения и прилагательные тоже источник невообразимой путаницы, и желательно по возможности их упразднить. Так, например, одно и то же словечко означает "вы", означает "она", означает "ее", означает "оно", означает "они" и означает "их". Представьте же себе, как нищенски беден должен быть язык, где одно слово исполняет обязанности шести, будучи при том хилым, хрупким созданием из трех букв. А главное, представьте себе положение слушателей, которые не знают, о чем с ними говорят. Вот почему, когда я слышу обращенное ко мне словечко sie, я готов растерзать говорящего, особенно если мы незнакомы.

Перехожу к прилагательным. Казалось бы, чего тут мудрить: чем проще, тем лучше. Но именно поэтому изобретатель злополучного немецкого языка все усложнил и запутал, как только мог. Возьмем выражение "наш добрый друг" или "наши добрые друзья". В нашем - просвещенном - языке существует одна лишь эта форма, и нам ее вполне хватает. Иное дело немецкий язык. Когда немцу попадает в руки прилагательное, он принимается склонять его на все лады, пока не досклоняется до абсурда. Это, если хотите, та же латынь. Так, он говорит:

Единственное число:

Именительный: Mein guter Freund

Родительный: Meines guten Freundes

Дательный: Meinem guten Freunde

Винительный: Meinen guten Freund.

Множественное число:

Именительный: Meine guten Freunde

Родительный: Meiner guten Freunde

Дательный: Meinen guten Freunden

Винительный: Meine guten Freunde

Пусть кандидат в сумасшедший дом запомнит все эти варианты, и за его избрание можно быть спокойным. В Германии лучше вовсе не иметь друзей, чем столько с ними возиться.

Выше я показал, как адски трудно склонять "мой добрый друг"; но это лишь треть ожидающих вас неприятностей: ведь прилагательные бывают не только мужеского, но и женского и среднего рода и в зависимости от этого подвергаются все новым чудовищным искажениям. Прилагательных в этом языке больше, чем черных кошек в Швейцарии, и каждое из них так же обстоятельно склоняется, как и в указанном примере. Трудно? Хлопотливо?.. Словами этого не передашь! Один студент калифорниец говорил мне, что предпочтет уклониться от доброй выпивки, чем просклонять два немецких прилагательных.

Человек, выдумавший немецкий язык, явно не жалел трудов, чтобы запутать его елико возможно. Так, например, в обычных случаях вы пишете дом - Haus, лошадь - Pferd, собака Hund; но если те же слова встретятся вам в дательном падеже, извольте прибавлять к ним этакий бессмысленный довесок в виде никому не нужной буквы "е" и пишите - Hause, Pferde, Hunde. Однако такое же "е" служит в немецком, как "s" в английском, для обозначения множественного числа. Вот и получается, что бедный новичок, не разобравшись, ходит месяц дурак дураком, принимая одну дательную собаку за двойняшек; и не раз бывало, что такой же новичок, не располагающий большими капиталами, покупая одну собаку, платил за двух: он, видите ли, думал, что покупает собаку во множественном числе, тогда как это была собака в дательном падеже единственного числа. Закон, неукоснительно придерживающийся грамматики, будет на стороне продавца, так что в суд подавать бесполезно.

По-немецки все существительные пишутся с прописной, и это, надо сказать, удачная идея, а удачные идеи в этом языке особенно бросаются в глаза по причине их большой редкости. Я считаю такое написание удачным потому, что вы с первого же взгляда видите, что перед вами существительное. Правда, и тут возможна путаница, ведь любое имя собственное можно принять за обозначение предмета, а это заведет вас в такие дебри, что потом уже не докопаетесь до смысла. Это тем более возможно, что немецкие имена собственные всегда что-нибудь значат. Я как-то перевел одно предложение следующим образом: "Разъяренная тигрица сорвалась с привязи и начисто сожрала злополучный еловый лес" (Tannenwald); но когда, набравшись храбрости, я усомнился в этом факте, выяснилось, что Tannemvald в данном случае фамилия человека.

У каждого существительного свой род, но не ищите здесь пи логики, ни системы; а посему род каждого существительного в отдельности нужно вызубрить наизусть. Иного пути нет. Чтобы справиться с этой задачей, надо иметь память, емкую, как гроссбух. В немецком девушка лишена пола, хотя у репы, скажем, он есть. Какое чрезмерное уважение к репе и какое возмутительное пренебрежение к девушке! Полюбуйтесь, как это выглядит черным по белому, - я заимствую этот диалог из отлично зарекомендованной хрестоматии для немецких воскресных школ:

Гретхен. Вильгельм, где репа?

Вильгельм. Она пошла на кухню.

Гретхен. А где прекрасная и образованная английская дева?

Вильгельм. Оно пошло в театр.

Чтобы покончить с родом, немецких существительных, остается добавить следующее. В этой области царит полнейший беспорядок: так, дерево - мужеского рода, почки на нем - женского, а листья - среднего рода; лошади - бесполые животные, собаки - мужеского, а кошки - женского пола, - в том числе, понятно, и коты; рот у человека, шея, грудь, локти, ноги, пальцы, почти и тело - мужеского рода; голова - мужеского или среднего, смотря по тому, какое слово вы употребили, а не в зависимости от того, кто обладатель головы: так что голова у немок - мужеского, или - в лучшем случае - среднего рода; нос, губы, руки, бедра и большие пальцы ног - женского рода; а волосы, уши, глаза, подбородок, колени, сердце и совесть вовсе по имеют пола. Очевидно, изобретатель этого языка только понаслышке знал, что такое совесть.

Из вышеприведенного анатомического исследования видно, что в Германии мужчина только мнит себя мужчиной, - при ближайшем рассмотрении у него должны возникнуть сомнения. Он убеждается, что, по сути дела, представляет собой нелепую смесь полов; и если он может утешаться тем, что хотя бы на добрую треть принадлежит к мужественному мужескому полу, то ведь то же самое может сказать о себе любая женщина и корова в стране.

Правда, слово "женщина" по-немецки - женского рода, по явному недосмотру изобретателя этого языка, но зато жена (Weib) - отнюдь нет, и это крайне огорчительно. Жена по-немецки - существо бесполое, она - среднего рода. Но точно так же, если верить грамматике, рыба - мужеского пола, рыбья чешуя - женского, а рыбачка - среднего. Однако определить жену как существо бесполое, значит дать неполное, суженное ее определение, - это плохо; но еще хуже, когда определение страдает излишней полнотой. Англичанин по-немецки - Englander; чтобы превратить его в англичанку, достаточно к концу слова прибавить - "in" - Englanderin. Кажется, ясно, однако немцу этого мало, и он впереди слова ставит артикль женского рода: die Englanderin. Это все равно что сказать "она-англичанка". Такое определение, на мой взгляд, страдает излишней полнотой.

Но предположим, что новичок вызубрил десятки существительных и усвоил, какого они рода, - этого еще мало, ибо, как дойдет до дела, язык у него отказывается, говоря о неодушевленном предмете, вместо привычного англичанину "оно" произнести "он", "она". И если он даже мысленно составит предложение с положенными местоимениями на положенных местах - у него язык не повернется вместо законного "оно" произнести эти немыслимые "он" и "она". И даже пробегая текст глазами, он будет невольно подставлять привычные ему местоимения, тогда как должно это звучать примерно так:

Повесть о рыбачке и его горестной судьбе

(Я пишу здесь существительные с прописных букв - ни немецкий (и староавгдийский) лад. - М. Т.)

Хмурый, пасмурный День! Прислушайтесь к Плеску Дождя и барабанному Дроби Града, - а Снег, взгляните, как реют ее Хлопья, и какой Грязь кругом! Люди вязнут по Колено. Бедное Рыбачка застряло в непролазном Тине, Корзина с Рыбой выпал у него из Рук; стараясь поймать увертливых Тварей, оно укололо Пальцы об острую Чешую; одна Чешуйка попала ему даже в Глаз, и оно не может вытащить ее оттуда. Тщетно разевает оно Рот, призывая на Помощь, Крики его тонут в яростной Вое Шторма. А тут откуда ни возьмись - Кот, хватает большого Рыбу и, видимо, хочет с ним скрыться. Но нет! Она только откусала Плавник и держит ее во Рту, - уж не собирается ли она проглотить ее? Но нет, храбрый рыбачкин Собачка оставляет своих Щенков, спасает Плавник и тут лее съедает ее в награду за свой Подвиг. О ужас! Молния ударил в рыбачкин Корзину и зажег его. Посмотрите, как Пламя лижет обреченную рыбачкину Собственность своим яростным пурпурным. Языком; а сейчас она бросается на беспомощный рыбачкин Ногу и сжигает его дотла, кроме большую Палец, хотя та порядком обгорела. Но все еще развеваются его ненасытные Языки; они бросаются на рыбачкину Бедро и пожирают ее; бросаются на рыбачкину Руку и пожирают его; бросаются па его нищенскую Платье и пожирают ее; бросаются на рыбачкино Тело и пожирают его; обвиваются вокруг Сердца - и оно опалено; обвивает Шею - и он опален; обвивают Подбородок - и оно опалено; обвивают Нос - и она опалена. Еще Минута, и, если не подоспеет Помощь, Рыбачке Конец. Время не ждет, неужто никто не явится и не утешит Бедняжку! О Счастье! Проворной Стопой приближается Она-Англичанка! Но увы! Благородная Она-Женщина опоздала: ибо где теперь злополучное Рыбачка? Оно избавилось от Страданий, отойдя в лучший Мир; единственное, что осталось во Утешение его близким, это дымящийся Куча Пепла. О бедный, бедным Куча Пепла! Соберем же его нежно и почтительно на презренное Лопата и предадим вечному Упокоению, вознося Молитву о том, чтобы, вернувшись к новой Жизни, он обрел один-единственный, непреложный и верный Пол, закрепленный за ним в вечную Собственность, вместо множества лоскутных разномастных Полов, усеивающих его Клочьями, словно шелудивого Собаку.

Читатель и сам теперь видит, как трудно неискушенному человеку управиться с этой свистопляской местоимений.

Мне кажется, о каком бы языке ни шла речь, чисто внешнее, начертательное, и звуковое сходство между словами, не сходными по значению, неизбежно служит для иностранца камнем преткновения. Такие случаи можно наблюдать и в английском языке, но особенно их много в немецком. Есть, например, слово vermahlt, - будь оно неладно! Благодаря то ли действительному, то ли воображаемому сходству, я постоянно путаю его с тремя-четырьмя другими словами - vermalt, verschmaht, verdächtigt и verschämt1, и только обратившись к словарю, убеждаюсь, что единственное его значение - "женатый". Таких слов не перечесть, и со всеми ними просто мучение. В довершение всех бед немало есть слов, между которыми существует кажущееся сходство, но мороки с ними не меньше. Таковы, например, слова "verheuiern" (сдавать внаем, снимать), и "verheirathen" (другой синоним для "жениться"). Мне рассказывали об англичанине, который постучался к некоему гейдельбергскому жителю и на чистейшем немецком языке, какой только был ему доступен, заявил, что не прочь "жениться" на его вилле. Есть слова, которые при ударении на первом слоге означают одно, а при ударении на последнем слоге - другое. Так, одно и то же слово означает "беглец" и "беглое проглядывание книги"; одно и то же слово "umgehen" означает "часто встречаться" с человеком и "избегать его, смотря по тому, куда падает ударение. Поставишь его не туда - и нарвешься на неприятность!

1 (Причастия, образованные от глаголов разного значения: малевать, презирать, подозревать, стыдиться)

В немецком языке существует ряд очень полезных слов. Например, слово Schlag и слово Zug. В словаре "Шлягу" отведено три четверти колонки, а "Цугу" - все полторы. "Шляг" означает - удар, ушиб, розга, рана, сотрясение, грохот, размер, ритм, такт, темп, род, сорт, вид, штрек, апоплексия, огород, поле, валка леса, пенье, щебетанье, чириканье, щекот соловья. Но таковы только собственные, прямые значения этого слова, его постоянные, строго прикрепленные значения; дело в том, что есть тысячи способов открепить его, и тогда оно взовьется к небу и пойдет парить на крыльях, так что и не удержишь. Достаточно прикрепить к его хвосту то или иное слово-довесок, и оно примет любое угодное вам значение. Начните хотя бы с Schlagader - "артерия", а потом пройдитесь по всему алфавиту - вплоть до Schlagwasser - "трюмная вода" и включая Schlagmutter - "теща"1.

1 (Последнее немецкое слово вымышлено)

То же самое и "Цуг". Его прямое значение - тяга, сквозняк, движение, шествие, колонна, вереница, стадо, стая, упряжка, обоз, поезд, караван, черта, линия, штрих, шахматный ход, закидывание сети, дыхание, предсмертная судорога, агония, орудийная нарезка, шнурок. Когда к слову "Цуг" присоединены его законные довески, оно может значить решительно все на свете, - значения, которое ему несвойственно, ученым еще не удалось открыть.

Таким словам, как "Шляг" и "Цуг" цены нет. Вооружась ими, а также неизбежным "Альзо!", иностранец может на что угодно отважиться на немецкой земле. Немецкое "Альзо!" тождественно нашему "Знаете ли" и в разговорной речи ничего не значит, хотя, напечатанное, имеет порой какой-то смысл. Стоит немцу открыть рот, как оттуда выпадает очередное "Альзо!", а стоит ему закрыть его, как он раскусывает пополам новое "Альзо", рвущееся следом.

Оснастившись этими тремя магическими словами, иностранец сразу почувствует себя хозяином положения. Он может говорить не задумываясь, что ни придет в голову, может излить наудалую весь СБОЙ нехитрый запас немецких слов, а случись заминка, не беда - пусть только кинет в пробоину слово "Шляг": девяносто девять шансов против одного, что оно заткнет дыру, как пробка или затычка. В крайнем случае пусть, не робея, бросит следом "Цуг". "Шляг" и "Цуг" вместе могут законопатить любую брешь; если же паче чаяния и они не выручат, у него еще есть в запасе "Альзо!". "Альзо!" даст ему возможность перебиться до подыскания следующего слова. В Германии, готовясь к словесному бою, не забудь прихватить парочку "Шлягов" и "Цугов" - с ними не пропадешь. Если даже остальные твои заряды будут расстреляны в воздух, эти что-нибудь да зацепят, А потом скажи спокойно: "Альзо!" - и перезаряди снова. Ничто так не способствует впечатлению плавности, непринужденности и свободы в немецкой (и английской) речи, как вовремя ввернутое "Альзо!" (и "Знаете ли").

В своей записной книжно я нашел следующую интересную заметку:

1 июля. - Вчера в местном лазарете у больного путем иссечения было успешно удалено из горла тринадцатисложное слово; пациент - немец из окрестностей Гамбурга. К сожалению, хирурги, полагая, что он носит в себе целую панораму, неправильно определили место для разреза, вследствие чего больной скончался. Этот трагический случай произвел в городе тяжелое впечатление.

Текст этой заметки подводит меня к самой интересной и поучительной части моей темы - к вопросу о длине немецких слов. Иные из них так длинны, что их видишь в перспективе. Вот несколько примеров:

Frcundschaftsbezeugungen.

Dilettantenaufdringlichkeiten.

Stadtverordnetenversammlungen.

Этого уже не назовешь словами - это алфавитные процессии. К тому же они не какая-нибудь редкость. Разверните любую немецкую газету, и вы увидите, как они торжественно маршируют через всю страницу, а при некотором воображении увидите знамена и услышите духовой оркестр. Как бы скромны ни были сами по себе речи, подобные слова придают им воинственное звучание. Я большой любитель курьезов, и когда мне встречается подобный интересный экземпляр, я набиваю его и ставлю за стекло. У меня уже собралась ценная коллекция. Дубликаты я пускаю в обмен и таким образом систематически ее пополняю. Вот несколько забавных экземпляров, которые мне удалось приобрести на распродаже имущества одного прогоревшего коллекционера:

Generalstaatsverordnetenversammlungcn.

Alter lumswissenschaften.

Kinderbewahrungsanstalten.

Unabhangigkeitserklarungen.

Wiederherstellungsbestrebungen.

Waffenstillstandsunterhaltungon.

Конечно, когда такие грандиозные горные цепи тянутся через всю страницу, они облагораживают и украшают литературный ландшафт, - но вообразите, каково приходится неискушенному новичку, когда они преграждают ему дорогу; он не может ни проползти под ними, ни перевалить через них, пи проложить в них туннель. В смятении он кидается к словарю, но и словарь бессилен ему помочь. Словарь должен же где-то провести черту, он знать не хочет подобных словообразований. И он, конечно, прав. Эти длинные штуки едва ли можно считать словами, это скорее словосочетания, и человека, их придумавшего, следовало бы убить. Это составные слова с опущенными дефисами. Отдельные их элементы можно найти в словаре, но только в свободном, рассеянном состоянии. Вы можете выловить их поодиночке и кое-как уразуметь их слитное значение, но это скучное и хлопотливое занятие. Я испытал этот способ на некоторых приведенных выше экспонатах.

"Freundschaftsbezeugungen" - это, по-видимому, "Дружбоизъявления", - неудачный и неуклюжий вариант более обычного "Изъявления дружбы". "Unabhängigkeitserklärungen" - как я догадываюсь - не что иное, как "Независимостипровозглашения", - по-моему, это ничуть не лучше, чем "Провозглашения независимости". "Generals taatsverordnetenversammlungen" - очевидно, переводится как "Общиепредставителейзаконодательпоппалатысобрания", - но разве это не напыщенный синоним для менее вычурных "Сессий законодательной палаты"? Было время, когда и наша литература грешила такими словесными выкрутасами, но, к счастью, эта мода миновала. В ту пору мы говорили о "приснопамятных" делах и обстоятельствах, тогда как теперь довольствуемся менее пышным - "памятные" и как ни в чем не бывало переходим к очередным делам. В те дни нам мало было набальзамировать событие и предать его приличествующему погребению - нет, подавай нам в каждом случае роскошный монумент!

К сожалению, в наших газетах патологическая страсть к словообразованию встречается и по сей день, как вредный пережиток, причем и мы, по немецкой методе, опускаем дефисы. Вот какие формы принимает это заболевание. Вместо того чтобы писать: "Мистер Симоне, секретарь окружного и районного судов, приезжал вчера в город", мы на новый лад пишем: "Секретарь окружного и районного судов Симоне приезжал вчера в город". Это не экономит нам ни времени, ни чернил и вместе с тем звучит куда корявее. У нас часто встретишь на страницах газет такого рода сообщения: "Миссис товарищ прокурора окружного суда Джонсон возвращается на днях к началу сезона в свою городскую резиденцию". Поистине, порочное титулование - оно не только не экономит время и труд, но еще и приписывает миссис Джонсон официальный чин, который она носить не вправе. Но эти робкие попытки наших борзописцев бледнеют перед тяжеловесной и мрачной немецкой системой нагромождать несуразные многоэтажные слова. Для примера приведу сообщение из отдела городской хроники, напечатанное в маннгеймской газете.

"В третьегоднядвенадцатомчасу ночи в небезызвестномна-шемугородутрактире "Возчик" вспыхнул пожар. Когда огонь достиг аистомнаконькекрышисвитого гнезда, оба аистородителя его покинули. Но как только в бушующем океанепламени загорелось и самое гнездо, быстровернувшаяся аистихамать ринулась в огонь и погибла, осеняя птенцов крылами".

Даже тяжеловесные немецкие обороты не в силах умалить величия этой картины и, наоборот, выгодно оттеняют его. Заметка датирована прошлым месяцем. Я не воспользовался ею раньше, так как ждал вестей об аистотце. Я жду их и поныне.

"Альзо!" Если мне так и не удалось показать, что немецкий язык труден для изучения, то это вышло вопреки и наперекор моим стараниям. Мне рассказывали об американском студенте, который на вопрос, каковы его успехи в немецком, сказал, не обинуясь: "Какие там успехи! Я битых три месяца корплю над грамматикой, а выучил всего-навсего одну фразу: "Цвейтляс" ("Два стакана пива"). После минутного молчания он прибавил с чувством: "Но уж ее-то я знаю".

Если мне также не удалось показать, что изучение немецкого способно довести человека до исступления, то виновато в этом мое неумение - намерения у меня были самые честные. Недавно мне пришлось услышать об одном вконец исстрадавшемся американском студенте: единственное полюбившееся ему немецкое слово, в котором он находил прибежище и отдохновение, когда мужество изменяло ему и терпение его иссякало, было слово "damit" (ср. английское "damn it" - "проклятье!"). Но оно радовало его своим звучанием, а не смыслом1. И вот, узнав, что ударение в нем падает не на первый слог, бедный малый, лишившись последней опоры и утехи, стал чахнуть и вскоре отдал богу душу.

1 (Слово это по-немецки всего-навсего означает: "чтобы". - М. Т.)

Мне кажется, что описание грандиозного, волнующего, потрясающего события должно звучать по-немецки бледнее, чем по-английски. Наша звуковая палитра этого плана богата глубокими, сильными, раскатистыми оттенками, тогда как соответствующие немецкие слова представляются мне тусклыми, будничными, невыразительными. Треск, гул, шум, взрыв, зов, рев; гром, гроза, грохот; вопль, крик, визг, вой, стон, бой, ад - великолепные слова, в них чувствуется сила и экспрессия, родственные описываемым предметам, тогда как их немецкие эквиваленты, вялые и пресные, скорее пригодны для колыбельной, навевающей на младенца сон, - таково мое убеждение, а если я ошибаюсь, то, значит, эти мои внушительные уши предназначены скорее для декоративных целей, нежели для более высокой миссии - правильно воспринимать и оценивать звуки. Вряд ли кто захочет пасть в битве, скромно именуемой "Шляхт"! Даже чахоточному показалось бы, что он укутан слишком жарко, если бы он в одном крахмальном воротничко и кольце с печаткой собрался погулять в грозу, называемую таким чирикающим словом, как "Гевиттер". А до чего тускло звучит даже самое выразительное из немецких слов, означающих взрыв, - "Аусбрух"! Наше "арбуз" и то лучше. Думается, немцы не прогадали бы, если бы позаимствовали у нас это слово для обозначения более сильных взрывов. Немецкое "Хёлле", соответствующее нашему "ад", напоминает "еле-еле". До чего же это мелко, легкомысленно и неубедительно! Вряд ли кому-нибудь покажется обидным, если ему предложат провалиться в "еле-еле".

Разобрав подробнейшим образом недостатки немецкого языка, я перехожу к более приятной и не столь трудоемкой задаче - к выяснению его достоинств. Я уже упомянул о правиле писать существительные с прописной. Но гораздо важнее другое преимущество немецкого языка, состоящее в том, что слова пишутся так, как слышатся. Выучив за один урок немецкий алфавит, вы можете верно произнести любое слово, не обращаясь ни к чьей помощи. Но пусть человек, изучающий английский язык, спросит, как прочесть слово из трех букв: BOW. Разве вам не придется ему ответить: "Никто не скажет, как это слово читается само по себе, без контекста. Только выяснив, что оно значит в каждом данном случае: оружие, стреляющее стрелами, поклон или нос корабля, - мы сможем сказать вам, как его произносить".

В немецком немало слов необычайно выразительных и впечатляющих. Таковы слова, характеризующие мирную домашнюю жизнь скромных людей, исполненных родственной приязни друг к другу; слова, имеющие отношение к любви во всех ее формах и проявлениях, начиная с добрых чувств и доброй воли, обращенных на случайного прохожего, и кончая ножной страстью; слова, живописующие природу в ее самых кротких и пленительных проявлениях, - луга и леса, птицы и цветы, благоухание и солнечный свет лета и лунное сияние тихих зимних вечеров, - короче говоря, слова, обнимающие все формы и оттенки покоя, отдохновения и душевной гармонии; слова из мира волшебной сказки; но особенно богат этот язык выразительными словами для обозначения высоких и сильных чувств. У немцев есть песни, исторгающие слезы даже у тех, кто не знает их языка. А это верный знак того, что слово звучит правдиво, что оно правильно и точно передает заключенный в нем смысл. Так ухо внемлет миру, а через ухо - и сердце.

Немцы, видимо, не боятся повторять одно и то же слово, лишь бы оно соответствовало своему назначению. Они, если нужно, обращаются к нему вновь и вновь. Это мудро! Мы, пишущие по-английски, смертельно боимся повторений; стоит слову два-три раза встретиться в абзаце, и мы, из страха, как бы нас не заподозрили в неряшестве, готовы пожертвовать точным значением и удовлетвориться приблизительным смыслом, лишь бы не впасть в эту воображаемую ошибку вкуса. Быть может, повторение и не очень приятно, но насколько же хуже неточность!

Есть люди, которые с пеной у рта критикуют чужую религию или чужой язык, а потом преспокойно переходят к своим делам, так и не преподав спасительного совета. Я не из их числа. Я показал, что немецкий язык нуждается в коренной реформе, и не отказываюсь провести эту реформу. Во всяком случае, я готов преподать дельный совет. Такое предложение могло бы показаться нескромным. Но я посвятил свыше двух месяцев тщательному и кропотливому изучению немецкого языка, и это дает мне уверенность, что я вполне способен сделать то, на что не решился бы при более поверхностных знаниях.

Во-первых, я упразднил бы дательный падеж, так как его не отличишь от множественного числа. К тому же дательный падеж дело темное: вы никогда не знаете, в дательном вы падеже или нет, и узнаете об этом только случайно, - и никто не скажет вам, с каких пор вы в нем находитесь, почему, и зачем, и как вы из него выберетесь. Словом, дательный падеж это бесполезное украшательство, и самое лучшее - от него отказаться.

Во-вторых, я передвинул бы глагол поближе вперед. Какой бы дальнобойной силой ни обладал глагол, он, при нынешних немецких расстояниях, не накроет подлежащего, а разве только покалечит его. А потому я предлагаю, чтобы эта важнейшая часть речи была перенесена на более удобную позицию, где ее можно было бы увидеть невооруженным глазом.

В-третьих, я позаимствовал бы из английского десятка два слов покрепче, чтобы было чем ругаться1 и чтобы можно было о ярких делах говорить ярким языком.

1 (Слову "verdammt" со всеми его видоизменениями и вариациями нельзя отказать в содержательности, но звучит оно так вяло и пресно, что не оскорбляет вашего чувства приличия даже в устах дамы. Немки, которых никакие уговоры и понуждения не заставят совершить грех, с поразительной легкостью отпускают это ругательство, когда им случится порвать платье или если им не понравится бульон. Это звучит почти так же безобидно, как "Бог мой!". Немки то и дело говорят: "Ах, Готт!", "Мейн Готт!", "Готт им Химмель!", "Херр Готт!" и т. п. Должно быть, они считают, что и у наших дам такой обычай. Однажды я слышал, как милая и славная старушка немка говорила молодой американке: "Наши языки удивительно похожи, - не правда ли? Мы говорим: "Ах, Готт!", а вы: "Годдам!". - М. Т.)

В-четвертых, я навел бы порядок в определении рода, сообразуясь с волею всевышнего. Этого требует простое уважение, не говоря уже о чем-то большем.

В-пятых, я упразднил бы в немецком языке непомерно длинные составные слова или потребовал бы, чтобы они преподносились по частям - с перерывами на завтрак, обед и ужин.

Советую, впрочем, совсем их упразднить: понятия лучше перевариваются и усваиваются нами, когда они приходят не скопом, а друг за дружкой. Умственная пища похожа на всякую другую - приятнее и полезнее вкушать ее ложкою, чем лопатой.

В-шестых, я попросил бы каждого оратора не тратить лишних слов и, закончив фразу, не сопровождать ее залпом никчемных "хабен зинд гевезен гехабт хабен геворден зейн". Такие побрякушки лишь умаляют достоинство слога, не способствуя его украшению. Следовательно - это соблазн, и я предлагаю всячески с ним бороться.

В-седьмых, я упразднил бы все вводные предложения, а также скобки - круглые скобки, и квадратные скобки, и фигурные, и расфигурные скобки всех степеней и видов. Я потребовал бы от человека любого сословия и состояния говорить к делу, просто и без затей, а не умеешь - сиди и молчи. Нарушение этого закона должно караться смертью.

В-восьмых, я сохранил бы "Шляг" и "Цуг" с их привесками и убрал бы все прочие слова. Это значительно упростит язык.

Я перечислил здесь самые, на мой взгляд, необходимые и важные мероприятия. Большего на даровщинку не ждите. У меня есть еще немало ценных предложений, - придержу их на тот случай, если меня, после проявленной мною инициативы, официально пригласят на государственный пост по проведению реформы немецкого языка.

Глубокие филологические изыскания привели меня к выводу, что человек, не лишенный способностей, может изучить английский язык в тридцать часов (исключая произношение и правописание), французский - в тридцать дней, а немецкий - в тридцать лет. Отсюда как будто следует, что не мешало бы этот последний язык пообкорнать и навести в нем порядок. Если же он останется в своем нынешнем виде, как бы не пришлось почтительно и деликатно сдать его в архив, причислив к мертвым языкам. Ибо, поистине, только у мертвецов найдется время изучить его.

РЕЧЬ В ЧЕСТЬ 4 ИЮЛЯ1, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПО-НЕМЕЦКИ
НА БАНКЕТЕ АНГЛО-АМЕРИКАНСКОГО СТУДЕНЧЕСКОГО
КЛУБА АВТОРОМ ЭТОЙ КНИГИ

1 (4 июля - американский национальный праздник в честь провозглашения 4 июля 1776 г. Декларации независимости североамериканских колоний от Англии)

Джентльмены! С самого моего прибытия месяц назад в эту страну чудес, в этот обширный вертоград германского духа, мой английский язык часто бывал мне в тягость, словно лишнее место в багаже, которое зря таскаешь за собой по стране, где нет даже камер хранения; и вот на прошлой неделе я сел за работу и выучил немецкий язык.

Also! Es freut mich dass dies so ist, denn es muss, in em hauptsachlich степени, hoflich sein, dass man при такой оказии sein Rede in die Sprache des Landes, где ты гостишь, aussprechen soil. Dafur habe ich, aus reinische Verlegenheit, - то бишь, Ver-gangenheit, - то бишь, Hoflichkeit, aus reinische Hoflichkeit я решил произнести свою речь на немецком языке, um Gottes willen! Also! Sie miissen so freundlich sein und verzeih mich, если мне случится где-нибудь обмолвиться von ein oder zwei Englischer Worte, hie und da, denn ich finde dass die deutsche ist не слишком богатый язык, и когда человеку действительно есть что сказать, приходится ему кое-что призанять у языка, которому есть чем поделиться.

Wenn aber man kann nicht meinem Rede verstehen, so werdo ich ihm spater dasselbe ubersetz, wenn er solche Dienst verlangen wollen haben werden sollen sein hatte. (Я не знаю, к чему нужны воллен хабен верден золлен зейн хэтте, но, по моим наблюдениям, их всегда ставят в конце немецкого предложения, - эффекта ради, как я полагаю).

Это великий и заслуженно почитаемый во всем мире день, - день, который недаром чтут истинные патриоты всех широт и национальностей, день, дающий обильный материал для размышлений и речей; und meinem Freunde, то бишь - meinen Freunden, то бишь - meines Freundes, а впрочем, берите любое на выбор, всем им одна цена, а я совсем запутался в этих падежах - also! Ich habe gehabt haben worden gewessen sein, как говорит Гёте в своем "Потерянном Рае", ich... ich... то есть ich... но не пересесть ли нам на другой поезд?

Also! Die Anblick so viele Grossbrittanischer und Amerikanischer hier zusammengetroffen in Bruderliche согласии, ist zwar весьма утешительное и волнующее зрелище. Но что же пробудило в вас эти высокие чувства? И может ли лаконичный немецкий язык подняться до изображения такого импульса? Вы скажете, что это Freundsschaftsbezeugungenstadtverordneten-versammlungenfamilieneigenthumlichkeiten? Nein, о nein! Пусть это и короткое, и благородное слово, но оно бессильно проникнуть в самую сердцевину импульса, приведшего к этому дружескому собранию и породившего diese Anblick, - eine Anblick welche ist gut zu sehen, - gut fur die Augen на чужбине, в далекой, незнакомой стране - eine Anblick solche als, no любимому выражению гейдельбергских жителей, nennt man "em schones Aussicht"! Ja, freilich natiirlich wahrscheinlich ebensowohl! Also! Die Aussicht auf dem Konigsstuhl mehr grosserer ist, aber geistliche sprechend nicht so schon, lob Gott! Потому что sie sind hier zusammengetroffen, in Bruderlichem согласии, ein grossen Tag zu feiern - великий день, который даровал великие преимущества не одной только местности или стране, но осчастливил своими дарами и все другие страны, познавшие ныне свободу и научившиеся ее любить. Hundert Jahre voruber, waren die Englander und die Amerikaner Feinde; aber heute sind sie herzlichen Freunde, Gott sei Dank! Так пусть же эта добрая дружба пребудет нерушимой, пусть эти знамена, перемешавшиеся в дружеском единении, не расстанутся вовек; пусть никогда они больше не реют над враждующими полчищами и не обагряются братской кровью, что искони была, есть и останется братской, - доколе на карту не будет нанесена линия, которая могла бы сказать нам: "Здесь преграда, не позволяющая крови предков влиться в жилы потомков!"

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© S-Clemens.ru, 2013-2018
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://s-clemens.ru/ "Марк Твен"


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь